Синтаксис любви полностью

При этом едва ли не главной жертвой самодурства “мещанина”-тирана в конце концов оказывается он сам, жертвой — прежде всего психологической. 3-я Воля, как никто, настроена чутко на отношение к себе и крайне болезненно переживает, обнаруживая на месте прежней теплоты и расположения, холод, отчуждение и страх. Но здесь “мещанин” с собой ничего поделать не может — адекватность реакции, естественность и ровность отношений даются ему труднее всего, особенно в начальственном кресле, и “мещанин” продолжает своими руками углублять ненавистную ему же самому пропасть, отделяющую его от подчиненных. Вот отрывок из одного письма к психиатру: “Все вроде бы благополучно: здоров, спортивен, хорошая семья, жизнерадостен, много друзей, увлечений. Работа нравится, коллектив симпатичный, хотя, конечно, не без… Недавно вышел в начальники, придется руководить отделом.

Вот и проблема.

Справлюсь ли?…

Первые шаги тревожат. Хотя дело знаю, как свои пять пальцев, многократно премирован и т. д., делаю ошибку за ошибкой.

Уверенности никакой. То отвратительно заискиваю, то впадаю в каменную категоричность, сухой формализм… Начинаю утрачивать взаимопонимание с людьми, доверие, непосредственность, теплоту. А это самое дорогое для меня, и за это меня ценят (боюсь, “ценят” придется скоро употреблять в прошедшем времени).” Вот такой крик души ставшего боссом “мещанина”.

Есть еще одна верная примета, позволяющая легко отличить “царя” от имитирующего его “мещанина”. Дело в том, что, как уже говорилось, 1-я Воля железной рукой держит все свои функции, позволяя им реализовываться лишь в царственно приподнятых формах, и не передоверяет их никому. Чего нельзя сказать о 3-й Воле, совершенно не способной к контролю над остальными функциями. 2-я Эмоция хронически выгоняла императора Нерона на театральные подмостки, 2-я Физика заставляла Петра Великого часами простаивать у токарного станка, и ни тот, ни другой поделать что-либо со своими страстями по Второй не могли, хотя, наверное, догадывались, что авторитета им они не добавляли.

Бесконтрольно вылезают в поведении “мещанина” и уши Первой функции. Какой бы барственный вид ни напускал на себя иногда Хрущев, избыточная 1-я Эмоция перла из всех щелей его натуры. На примере Хрущева хорошо видно, что и над Четвертой функцией не властна 3-я Воля. Хрущевская 4-я Логика постоянно захватывалась явно привнесенными извне, разными, часто бредовыми идеями, легко принимаемыми им к исполнению, что, понятно, также мало красило его претендующий на царственность образ.

“Фуше потому так сильно презирает людей, что слишком хорошо знает самого себя”, — самокритично, судя по себе, замечал Талейран. “Мещанин” боится, не любит и не уважает себя, а по образу своему и подобию боится, не любит и не уважает других.

Хотя иногда ощущение в себе гигантского потенциала, бывает дарит “мещанину” минуты крайней самовлюбленности и крайнего самомнения. Софья Толстая записывала в дневнике: “Я кажется, беременна, и не радуюсь. Все страшно, на все смотрю неприязненно. Желание какой-то власти, быть выше всех. Это трудно мне самой понять, но это так.”

Самооценка 3-й Воли — постоянно колеблющийся от полюса к полюсу маятник. Как говаривала мать Оноре Бальзака: “Оноре считает себя либо всем, либо ничем.” И это святая правда. Раздвоение Воли — опоры личности гоняет “мещанина” из одной крайности самооценки в другую, практически никогда не удерживая его на адекватной отметке. А вместе с Волей у 3-й Воли качается весь порядок функций: постоянное шатание в мыслях, чувствах, поведении, оценках — нормальное для нее состояние.

3-я Воля непоседлива, неуживчива и вечно неудовлетворенна. Помести ее в рай, она и там не уживется, потому что ад, в котором хронически живет “мещанин”, находится в нем самом. Яков Беме говорил, что ангел, стоя посреди ада, чувствует себя в раю, тогда как черт, попавший в рай, чувствует себя в аду, и был прав. Наша среда обитания — лишь отражение нашего “Я”. Поэтому естественно, что больной изломанный дух 3-й Воли не видит мир иным, как только неуютным, несправедливым, безнадежно порочным.

“Мещанин” очень тяжелый в общежитии человек. Злость на весь мир, мнительность, обидчивость, непредсказуемость, капризность, угодливость, сменяемая хамством, — не красят жизнь самой 3-й Воли и превращают в хроническую пытку жизнь окружающих. Друг Гоголя историк Погодин, когда писатель сьехал с его квартиры, перекрестился и поклонился вслед отьезжающему экипажу. Приблизительно тот же жест повторил Диккенс, когда после месяца пребывания в гостях, из его дома выехал Андерсен.