Сталин приказал показывать ему все заготовленные образцы. Получив его согласие, я вызвал главного интенданта генерал-полковника Драчева, который через 15 минут был уже в приемной у Сталина со всеми образцами погон и измененной формой одежды. Сталин приказал соединить его с М.И. Калининым. Калинин незамедлительно позвонил, и Сталин попросил его зайти. Через 10–15 минут Калинин вошел.
“Вот товарищ Калинин, — сказал он, — Хрулев предлагает нам восстановить старый режим” (можно представить себе лицо Хрулева в этот момент — А.А.). Калинин, не торопясь, посмотрел все образцы и сказал: “Видите ли, старый режим помним мы с вами, а молодежь его не помнит. И если эта форма нравится молодыми может принести пользу в войне с фашизмом, то эту форму следует принять.” Сталин быстро отреагировал, воскликнув: “И вы, товарищ Калинин, за старый режим?!” (пришло время вытягиваться физиономии Калинина — А.А). Калинин вновь повторил, что он не за старый режим, а за ту пользу, которую форма может принести в борьбе с врагом. Вероятно, наша настойчивость и поддержка М.И. Калинина возымела на этот раз действие, и решение о введении погон было принято.”
Надеюсь, читатель обратил внимание, с какой виртуозностью Сталин перекладывал на Хрулева и Калинина ответственность за принятое им единолично щекотливое решение. Такое поведение типично для 3-й Воли.
“Мещанин” до гроба — ребенок: зависимый, безответственный, эгоистичный, капризный, лукавый. “Мой отец — это большое дитя, которым я обзавелся, когда был еще совсем маленьким”, — горько острил Дюма-сын. Вместе с тем, в вопрос о возрасте “мещанина” следует внести некоторое уточнение. Дитем в подлинном смысле этого слова лучше назвать обладателя 4-й Воли (о чем впереди), тогда как верхние две Воли — совершенно взрослые люди. З-ья же Воля — это промежуточное состояние между взрослостью и детством, “мещанин” — подросток, и только в контексте этого особого возраста в жизни человека, становится понятна специфика психологии 3-й Воли. Ходасевич, вспоминая Гумилева, писал: “Он был удивительно молод душой, а может быть, и умом. Он всегда мне казался ребенком. Было что-то ребяческое в его под машинку стриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем военной. То же ребячество прорывалось в его увлечении Африкой, войной, наконец, — в напускной важности, которая так меня удивила при первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не спохватывался и не натягивал ее на себя сызнова. Изображать взрослого ему нравилось, как всем детям. Он любил играть в “мэтра”, в литературное начальство своих “гумилят”, то есть маленьких поэтов и поэтесс, его окружавших. Поэтическая детвора его очень любила. Иногда, после лекций о поэтике, он играл с нею в жмурки — в самом буквальном, а не переносном смысле слова. Я два раза это видел. Гумилев был тогда похож на славного пятиклассника, который разыгрался с приготовишками. Было забавно видеть, как через полчаса после этого он, играя в большого, степенно беседовал с А.Ф. Кони — и Кони весьма уступал ему в важности обращения.”
Если у “мещанина” Физика вверху, то он обычно неверный любовник и супруг. И не могучая власть высокостоящей Физики тому виной. Когда число половых контактов переваливает за несколько десятков, становится ясно, что не особенности физиологии (небогатой вариантами) гонят дон-жуана от одного партнера к другому. Источник склонности “мещанина” к волокитству — в попытке посредством сильной Физики личностно самоутвердиться, убедить себя и других в значительности своего “Я” за счет количества и качества любовных связей.
Под “качеством” не следует понимать красоту, молодость или богатство партнера (хотя и они играют свою роль), “качество” для 3-й Воли — это прежде всего социальный статус партнера или некая форма благодати, к которой он бывает причастен. Например, Пушкин соблазнил старуху-гречанку, потому только, что, по преданию, ее целовал Байрон, и внес ее имя в свой дон-жуанский список. То же самое пытался проделать Джон Кеннеди с шестидесятилетней Марлен Дитрих. Василий Розанов женился на много старше его бывшей любовнице Достоевского. А Есенин мог похвастаться целым веером социально значимых и отмеченных благодатью женщин: дочь Шаляпина, Айседора Дункан, внучка Толстого.
