– Однажды я очутилась в колодце. Я тебе еще не рассказывала? Там было еще темнее, чем здесь, и я была одна. В итоге меня спасло животное. Собака. Когда меня вытащили и развязывали веревку, папа стоял на коленях и плакал. Пожалуй, это меня напугало сильнее, чем сидение в колодце. Помню, с какой силой меня подхватили мамины руки. Ты мне их напоминаешь, Сипсворт… так же спокойно и жизнерадостно делаешь свои дела. Типичный Картрайт.
В живых не осталось никого, кто бы это помнил… но я не говорила тебе, что Лен взял мою фамилию, когда мы поженились? Да-да. Он не любил об этом распространяться, но младенцем его оставили у чужого порога. Приехала полиция, и его забрали в приют для мальчиков, где сотрудники назвали ребенка Леонард Данидин в честь семьи, которой его подбросили, – мистера и миссис Леонард с Данидин-драйв. Глуповато, если хочешь знать мое мнение, Сипсворт. Лену тоже никогда не нравилось, и после свадьбы он счел, что фамилия Картрайт ему как-то ближе, и не против ли я… ну разумеется, я не возражала. И хотя он видел маму с папой всего-то несколько раз, он им был как сын. Ох, Сипсворт, какие же они были чудесные. Мне бы столько всего хотелось им сказать – не как родителям, а как людям, делившим со мной свою жизнь.
Хелен никогда раньше не сидела вот так в темноте, даже без телевизора. Снаружи ветер гоняет мусорные урны по всей Вестминстер-кресент, гремят крышки.
– Кроме семьи, великой страстью Лена были поезда, в смысле – игрушечные составы. Я всегда знала, что покупать ему на Рождество. А Дэвид больше любил коллекционировать машинки. Сомневаюсь, что ты когда-нибудь ездил на поезде, Сипсворт. В наше время они ужасно быстрые – я имею в виду настоящие поезда. Но раньше в них были вагоны-рестораны со свечами и хорошими столовыми приборами. Когда я первый раз сидела в настоящем поезде… в Эдинбург мы ехали… я жутко нервничала, изо всех сил старалась не ставить локти на стол и поглубже насаживать еду на вилку, как это делают в старых фильмах. Так боялась пролить суп… но его даже и в меню не оказалось… а была… дыня «галия», вот. Потом что-то горячее с подливкой. Когда настала очередь десерта, в вагоне стоял дикий холод, потому что проводник открыл все окна, хотел выгнать сигаретный дым. На маме была шубка, почти такого же цвета, как у тебя, Сипсворт, и она в нее завернула нас обеих. Так что мой нос ничего не чуял, кроме духов. И, видимо, голоса родителей меня убаюкали, потому что проснулась я под волынку! Кто-то играл на платформе в честь демобилизованных мужчин и женщин, сходящих с поезда. Папа сказал, песня называлась «Лесные цветы». Таких тогда много было, людям это помогало… как будто успокаивало: мол, всех, кого они потеряли, чтут в каждом уголке Британии.
Хелен плавно переходит к другому воспоминанию, потом еще к одному – темнота смазывает границы между прошлым и настоящим.
Когда сонливость настойчиво дает о себе знать, точно гигантский цветок, норовящий раскрыться, Хелен подхватывает с юбки спящую мышь и несет в руке на кухню. Теплое мягкое тельце, весом с два пальца. Глаза уже попривыкли, и теперь, в еле видимом свете восходящей луны, она уже различает очертания знакомых предметов.
Подойдя к раковине, Хелен опускает руку на коробку от пирога. Мышь не шевелится.
– Давай, спать пора.
Коготки активируются, словно крошечные липучки.
– Мне все равно, что ты ночной зверек. Наверх тебе нельзя, а то, боюсь, застрянешь в какой-нибудь щели или труднодоступном уголке, откуда не сможешь выбраться, как я из того колодца.
Свободной рукой Хелен пытается подтолкнуть тельце, но мышь держится крепко.
–
Она знает, что он не понимает ее слов, и медленно поворачивает руку над дыркой в картоне, так что мышь вот-вот окажется вверх ногами.
За секунду до падения зверек соскакивает сам. Хелен его не видит, но слышит топот маленьких лапок и чувствует его огорчение.
Остывший ужин все так же лежит на тарелке. Она отправится в постель, не притронувшись к нему, а завтра начнет с чистого листа. Хелен берет щепотку фруктово-ореховой смеси, рассыпает ее по раковине и ощупью бредет к лестнице.
Не почистив зубы и не причесавшись, она раздевается и ложится в кровать. Постельное белье такое холодное, что кажется влажным. Одну подушку она перемещает себе под колени. Потом лежит совсем тихо.
Моргая, Хелен перебирает в уме события, произошедшие за день. Заново переживает разговоры с Домиником и его матерью в библиотеке. Гадает, где сейчас они оба… и если бодрствуют, то какие мысли и воспоминания служат им веслами на пути к глубоким водам сна.
На рассвете Хелен просыпается от бормотания голосов. Садится на краю кровати, еще толком не проснувшись. Что за люди, она их знает? Британцы или австралийцы? Определить не получается, но она сует ноги в новые тапочки. А дойдя до лестницы, осознает, что это просто вернулось электричество.
