Машина стремительно пошла в атаку над фиолетовой бездной, словно собиралась врезаться в каменную стену. С тропы ударили автоматы будто свинцовый град забил по броне… «Вот где, брат Лопатин, утверждается наша рекомендация». Глебов не понял, подумал или сказал это вслух, только вдруг пришло драгоценное чувство, что он сам, и летчик-оператор, и машина — одно целое, слитое нераздельно. И еще как молния: «Своими бы осколками себя не достать…» Вертолет качнуло, огненные стрелы эрэсов воткнулись в серую стену, фонтан огня, дыма и каменной пыли расплескался по ней, заволакивая щель пятнистым облаком, и, уже отворачивая, снова набирая высоту, Глебов увидел, как из дымного облака летят рваные доски срезанного взрывом моста. Он больше не обернулся, рассчитывая кратчайший путь возвращения, — теперь стало главным дотянуть до площадки, обойтись без вынужденной посадки.
— Они могут уйти назад, если не наведут новой переправы, озабоченно сказал Лопатин.
— Не уйдут, сейчас появится «Лавина-вторая», попридержит да поколотит. А мы возьмем на борт наших десантников и попробуем высадить их на тропу, да огоньком поддержим. Как думаешь, получится?
— Я готов, командир.
Пора было выходить на связь со штабом для доклада…
«Как странно, однако, меняется в течение дня цвет долин и ущелий, подумалось Глебову. — Вот опять становятся синими».
Вечером звено покинуло временную площадку и уже в сумерках приземлилось на аэродроме части. Учения продолжались, и летчики отдыхали в палатках. Когда Глебов вернулся от командира, Лопатин сладко причмокивал во сне. После такой работки не надо притворяться спящим. Опять, небось, видит воздушные бои. Вытянувшись на раскладушке и устало закрыв глаза, Глебов вдруг вспомнил вчерашний сон и попытался вызвать знакомый образ. Но всю ночь ему грезились штурмовки в дымных ущельях. Сиреневые ивы снились теперь лейтенанту Лопатину.
Тем летом в Забайкалье стоял жестокий зной. К полудню белесое небо над горной тайгой провисало, расплавленное громадным косматым солнцем, и плотный горячий воздух погружал все живое в сонную одурь. Ни один лист не шевелился на истомленных деревьях, до заката умолкали беспокойные пичуги, черные коршуны и серые ястребы, раскрыв клювы, дремали в густых кронах, в глубокие пади, до середины лета сохранившие сырость и прохладу, попрятались звери, и даже рыбы, призрачно мелькающие в текучем хрустале горных рек, искали тени. Казалось, лишь людей не мог победить оглушающий зной — они занимались привычным делом, используя каждый светлый час короткого лета. Как и всегда, по редким таежным дорогам пылили груженые машины, под мерное ворчание грейдеров загорелые строители-дорожники ремонтировали и прокладывали трассы, на таежных делянках звенели пилы и топоры, в речных долинах паслись стада и трещали сенокосилки, в глуши темноборий бродили и перекликались сборщики драгоценной живицы.
Наверное, только двух человек во всем огромном краю не устраивало рабочее оживление в забайкальской тайге, издалека казавшейся такой малолюдной. Они незаметно сошли с поезда на глухом полустанке и сразу скрылись в лесу, избегая дорог и даже тропок. Малоприметные в поношенной дорожной одежде, с рюкзаками, невысокие, смуглолицые, в иных местах они не опасались бы привлечь к себе внимание. Грибники, любители поохотиться на речных тайменей и хариусов, сборщики черемши и красной смородины-кислицы, уже заалевшей по приречным зарослям, — мало ли праздного люда бродит по лесам в пору летних отпусков? Но край этот был пограничный, и оба хорошо знали, что здешние жители приметливы и наблюдательны. Поэтому лучше избегать посторонних глаз. Другом пограничников мог оказаться и старик с лукошком в смородиновых зарослях, и мальчишка с удочкой на тихом пойменном озерке…
Ни разу не передохнув, они пересекли несколько крутых каменистых увалов, поросших корявым сосняком, и вот уже шестой час извилистое русло пересохшего ручья с редкими бочажками стоялой теплой воды ведет их к югу. Тени деревьев, укоротившись до предела, снова начали расти, на открытых местах камень дышал нестерпимым жаром, словно протопленная печь, прокаленный воздух царапал легкие — самая пора забраться в тень и передохнуть, — однако первый не укорачивал шага и не оглядывался. Его спутник захромал. По-юношески щуплый, узкоплечий под тяжелым рюкзаком, он все тяжелее тащился через колючие кусты, припадая на больную ногу, и наконец потерял своего ведущего в зарослях тальника и черемухи. Тот сразу остановился. Плотно сбитый, скуластый, он стоял неподвижно, сжав лямки рюкзака цепкими пальцами, молча смотрел исподлобья темными, холодными глазами. Когда отставший приблизился вплотную и, тяжело вздыхая, обмахнул свое усохшее, искусанное таежным гнусом лицо, старший заговорил бесцветным птичьим голосом:
— Пока не устал твой начальник, ты уставать не можешь.
