– Через две недели Америка поминёт десятилетие теракта в Нью-Йорке. Многих из вас ещё не было в живых. Для меня – и для многих других – эта дата стала роковой. Я только начал шестой класс … У нас в то утро была контрольная. Я то и дело глазел в окно. Погода была чудесная. Мне не терпелось вырваться на стадион и погонять мяч. Помню, что меня вызвали к директору посреди урока. До кабинета я так и не дошёл. В коридоре мне на глаза попался телевизор, на котором дымились развалины торгового центра. Я тут же повернулся и побежал прятаться в раздевалку. Меня долго не могли найти. Искали всем коллективом: директор, классная руководительница, школьный психолог. Вот так я в одиннадцать лет остался без отца.
В заднем ряду раздались первые зевки. Невзирая на душещипательное содержание исповеди, интонация рядового Шусслера располагалa скорее ко сну, чем к размышлениям. Примерно таким тоном выздоравливающие алкоголики представляются товарищам по несчастью на первом собрании. В руках у него была какая-то бумажка, которую он в конце концов скомкал и засунул в карман. Синти вспомнила, что у Стивена ещё в школе был отвратительный почерк, и он не мог читать собственные конспекты.
Избавившись от шпаргалки, он немного воспрял духом.
– Когда я выступал в школьных постановках, я смотрел со сцены в зал, и мне казалось, что я вот-вот yвижу папино лицо, что во мраке сверкнут стёкла его очков. По сей день мне снится лето 2000 года. Я в родном доме над Гудзоном. Мне десять лет. Мои родители живы. У меня две ноги. Я бегаю вокруг беседки, в которой играет струнный квартет. В конце концов ты перестаёшь доверять своим глазам и ушам. Если ты не веришь себе, как ты можешь верить другим людям? В какой-то момент ты понимаешь, что твой мир населён призраками. Он так мал и тесен.
Стивен запнулся и умолк. Синти поняла, что он смотрит на неё. Их глаза встретились над лысыми головами детей. Настал момент обоюдного опознания, к которому ни один из них не был подготовлен.
Синти отдавала себе отчёт в том, что сильно изменилась за последние три года. Она набрала тридцать фунтов и прятала своё новое хозяйство под растянутым свитером. Её жидкие волосы стали ещё реже, от чего узел на затылке получался размером с грецкий орех и смотрелся жалко. Пришлось подстричься «лесенкой» и выкрасить каштановые «перья», чтобы создать иллюзию объёма. На её округлившихся щеках уже больше года тянулась война с фурункулами, которые с переменным успехом поддавались лечению. От бывшей Синтии ван Воссен, голландской наследницы, остались лишь серо-голубые глаза с тяжёлыми веками и светлыми ресницами.
Марисоль, всё это время сидевшая на корточках в углу сцены, точно пантера затаившаяся в засаде, пришла на помощь своему спутнику.
– Не стесняйся, Эстебан, – выкрикнула она. – Дети хотят услышать правду. Говори всё как есть, от души.
Её слова сработали как горючее для выдохшегося танка. Стивен вытянулся в полный рост, чтобы его лучше видели, хотя в этом не было никакой нужды.
– Знайте же! Помимо врагов во внешнем мире, есть ещё внутренние враги. С ними надо продолжать бороться или как-то помириться. В любом случае, игнорировать их нельзя. Они просто так не уйдут, эти внутренние враги. Им некуда спешить. Они будут сидеть, как подкожный клещ, и ждать своего часа. Я крайне тронут и польщён, что меня сюда пригласили. Это огромная честь. Признаюсь, я ещё не достиг той стадии исцеления, на которой я могу помочь другим. Мне самому нужны поддержка и вдохновение. А ещё больше мне нужны пинки под зад. Искушение впасть в жалость к себе слишком велико. Вот почему я здесь перед вами. Вам наверняка известен этот парадокс: из глубокой трагедии рождается огромная любовь. Такую любовь я и нашёл в лице младшего лейтенанта Мартинез. Одной уцелевшей рукой она вытянула меня из мрака. Если бы не она, я бы сейчас не стоял перед вами.
***
После выступления Валерия взяла на себя задачу помочь детям переодеться. Синти осталась поить гостей кофе на кухне.
Будучи не в состоянии апплодировать, Марисоль хлопнула ладонью по крышке стола с такой силой, что салфетки разлетелись, точно напуганные птицы.
– Браво, Эстебан, ми амор! Ты был великолепен, малыш. Я чуть не прослезилась. Хотя, может это гормоны. Ещё шесть с половиной месяцев.
