Если честно, то я и сам начал сомневаться. Пускай мы не знаем этого парня, но спасти его мы обязаны. Как минимум сделать всё возможное и чуть-чуть невозможное.
И тут я увидел что-то похожее на смятый купол. Только не в самом обычном месте.
— Слева наблюдаю. На дне ущелья, — доложил я в эфир.
Оранжевый купол и правда лежал будто в глубине хребта. Совсем небольшая площадка находилась среди скал. Одна часть была отвесная, а вторая, будто срезанная под углом.
Правильным бы было высадить группу и, чтобы они уже дотащили сбитого лётчика к вертолёту. Но у нас топливо так закончится.
— 202-й, я 10-й. У меня маловато «лимонада». Надо быстрее решать, — доложил об остатке топлива Хачатрян.
— 202-й, у 11-го аналогично. Минут на пять ещё.
Вызывать ещё один экипаж — тоже не самый быстрый вариант.
— Работаем пять минут. Захожу на посадку, — сказал я в эфир, и резко развернул вертолёт, чтобы зайти со стороны менее крутого склона.
— Командир, да тут самый настоящий колодец, — запереживал Виктор, чуть сильнее схватившись за свою сидушку.
Переживать начал и Кеша.
— Сан Саныч, а мы как туда сядем?
— На вертолёте, Иннокентий. Витя, кидай дымовуху, — дал я команду.
Бортач сбросил дымовую шашку, чтобы определить ветер.
Мы выполнили проход над ущельем. Шашка уже задымилась, а дым от неё начал подниматься вертикально.
— Штиль. Садимся, — ответил я и стал гасить скорость.
Вертолёт начал замедляться. Скорость 80 на приборе, но до посадки ещё много. Дно этого крупного ущелья хорошо просматривается.
— До площадки 300. Скорость 50, — продолжал отсчитывать Кеша параметры.
Вертикальную скорость на снижении держу не выше 3 м/с. Ветер начал слегка раздуваться, но пока вертолёт устойчив.
— Высота 35, — подсказывал Виктор.
Ми-8 продолжал трястись. Правая педаль уже почти на упоре, а до земли ещё 30 метров.
— Скорость 20, высота 20… 10… 5
Аккуратный и «нежный» толчок я почувствовал снизу. Сели. Половина дела сделана.
Группа Лютикова быстро выбежала, направляясь к катапультировавшемуся лётчику. Трое прикрывали своих товарищей, пока они добирались до раненного. Сбитый лётчик лежал среди камней и был совершенно неподвижен.
Быстро сирийца доставить на борт у группы огневого прикрытия не получилось. Его аккуратно положили на брезентовые носилки и только потом понесли в вертолёт. Похоже, что есть серьёзные переломы.
Когда его погрузили на борт, начали запрыгивать и остальные.
— Порядок! — услышал я громкий голос Лютикова.
Теперь осталось только взлететь. А это тоже не самое лёгкое.
— Взлетаем, — произнёс я, начиная поднимать рычаг шаг-газ.
Надо подняться повыше, чтобы начать разгон. Высота уже 20 метров, но разгоняться ещё рано. Можно не перелететь одну из скал.
— Высота 30… 35… 40, — отсчитывал Кеша.
Держать Ми-8 с каждым метром всё сложнее. На такой высоте нет эффекта воздушной подушки. Ещё и скалы рядом. Чуть зазеваешься, и снесёт в каменную стену.
— Высота 45.
— Разгон, — произнёс я в эфир и отклонил ручку управления от себя.
Скорость начала расти, но нужно и за набором высоты следить.
— Высота 80, скорость 60, — продолжал подсказывать Кеша.
Вертолёт задрожал во время переходного режима. Ми-8 чуть повело в сторону, но я удержал его на взлётном курсе.
— Скорость 100, высота 100. Почти вышли, — доложил Кеша.
Я уже чувствовал, что вертолёт летит гораздо легче. Скорость росла быстрее, а сам Ми-8 не раскачивало.
Пара нашего прикрытия, начала выходить из виража и пристраиваться к нам.
Пожалуй, теперь можно и доложить командованию, что лётчик у нас. Как раз уже подходили к самой высокой точке хребта в этом районе. Ещё немного и можно будет отвернуть влево. Курс на площадку в Хабите.
— 002-й, 202-му, — запросил я Мулина.
— Ответил, 202-й. Что у вас?
Тут должен был последовать мой доклад, но вышло иначе.
Что-то мелькнуло среди скал, а потом был мощный удар в блистер. Яркая вспышка, острая боль в районе лица и ничего не видно.
— 202-й! Командир, пулемёт! — слышал я армянский акцент Хачатряна в ушах.
Но было уже поздно. В кабине будто что-то взорвалось. Лицо что-то полоснуло, а на губах почувствовался металлический и солёный привкус. Ноги обожгло, а в нос ударил едкий запах.
Я всем телом ощущал, что вертолёт пошёл вниз. Падаем.
Тут у меня получилось открыть глаза. И вовремя!
Обороты винта пошли на ноль. Сквозь слегка поредевший дым, я увидел, что к нам приближается земля.
И вертолёт не слушается.
Кровь начала заливать левый глаз. Обороты винта падают, но отказа двигателя нет. Как нет и пожара, и какого-то другого отказа.
Иначе бы уже вовсю кричала РИта.
— Командир, не вижу ничего, — сквозь шум ветра в кабине слышал я голос Кеши, но пока что не до него сейчас.
Надо вытягивать вертолёт.
— 202-й, высота. Высота! — продолжал мне в эфире подсказывать Рубен.
Быстро смахнув рукой кровь, я вновь потянул ручку управления на себя. Пошла просадка вертолёта.
В глазах щипало, а лицо горело от боли и жара. Но руки продолжают чувствовать «восьмёрку». Она ещё летит!
— На себя, на себя, — приговаривал я, продолжая тянуть ручку управления.
Нос выровнялся. Обороты двигателя и несущего винта не просели.
