Дед сначала хотел протянуть руку, но постеснялся. Она у него была в саже.
— Давай хоть руку пожму, Матвеич, — протянул я свою ладонь.
Старик улыбнулся и пожал мне крепко руку.
— Что нового, Матвеич? — спросил я.
— Да ничего. Как видишь, всё у нас старое. Директор и воспитатели есть новые. Ох и досталось им хозяйство от прошлых. Даже вон Казакова не выдержала и уехала. Теперь только память о муже осталась. Толку никакого от этого названия.
Пока мы медленно шли ко входу, Гвидон Матвеевич многое мне рассказывал. Продуктов в детском доме не хватает, одежды детям тоже. Да и с углём чего-то плохо.
— В стране угля нет?
— Есть, да до нас не доходит. Его ж привези, разгрузи, в кочегарку занеси. Я ж пока ж всё сделаю, народ растаскивает.
Видно, что на этот детский дом постепенно начали забивать. Давно проверок не было, и это плохо. Если не заботиться о своих детях, у страны может не быть будущего.
Мы прошли через большие двери и оказались в небольшом фойе. Внутри было не менее печально, чем снаружи.
Стены периодически подкрашивались, но ситуацию это не спасало. На потолках осыпалась побелка, пошли трещены. Паркет был не таким натёртым и не столь целым.
На батареях сушились много пар сапог. В дальнем углу было слышно, как по тарелкам бьют ложками. До меня доносился приятный запах горохового супа и картошки. Как раз было время обеда.
— Матвеич, мне бы гостинцы куда-нибудь положить, — вытянул я перед собой авоськи.
— Да мне давай. Я сейчас отнесу на кухню. А там уже и деткам распределят.
Я отдал сладости деду Гвидону, а сам прошёл чуть вперёд. На входе целая экспозиция, посвящённая Петрухе. В небольшом шкафу за стеклом его фотография, информация о нём и личные предметы. Узнал я его наручные часы, которые были на нём во время его последнего полёта. Были и другие интересные вещи.
— Ты его знал, верно? — спросил Матвеич, который безуспешно оттряхивал себя от пыли.
— Да. Однополчане мы с ним, — ответил я.
— Жаль парня. Это кстати дети сами сделали стенд.
— Молодцы. Петруха был бы рад, — ответил я.
— А ты? Тебе не нравится? — показал мне Матвеевич на другой шкаф.
За прозрачным стеклом была экспозиция, посвящённая мне. Большая фотография, вырезки из газет, фото с выпуска в училище. Даже откуда-то взяли лётный шлем и наградной лист моего первого ордена Красного Знамени.
А ещё фотографии из Сирии и Афганистана. Наверняка, ребята с моего полка поделились материалом. Есть фотографии из… Соколовки. Это уже интересно, откуда они тут могли взяться.
По коридору послышались громкие шаги. Я повернул голову и увидел, как в мою сторону быстро шла женщина. Она нервно поправляла причёску, осматривая коридор. Как будто проверяла его чистоту.
— Саша Клюковкин! Ну наконец-то ты к нам пришёл, — радостно меня встретила женщина и обняла.
Что уж сказать, на душе сразу стало тепло, вспоминая кто эта тётя. Зинаида Александровна, наша воспитательница. В моём прошлом мы их звали сокращённо «воспами». Но именно эту женщину между собой Клюковкин и его товарищи звали Зинсан.
Из воспоминаний моего предшественника можно сделать вывод, что это женщина — чудесный человек. Она старалась дать хоть какое-то понятие детям о материнской ласке.
— Как вырос! Как возмужал! Почему так долго к нам не заходил?
— Погряз в работе. Времени совсем не было.
— Ну ты в своём репертуаре. Хочешь пройтись? С детьми пообщаться?
— Да. Я ж для этого сюда пришёл.
Оставив шинель и фуражку в комнате воспитателей, мы пошли с Зинсан по коридорам детского дома.
Жили воспитанники интерната в комнатах до шести человек. Это можно сказать роскошь, так как в моём интернате в прошлом спальни были рассчитаны преимущественно на десять человек.
Девочки располагались на втором этаже, мальчики — на первом. Как сказала Зинаида Александровна после отбоя вход на второй этаж всем мальчикам запрещен.
— И вы думаете, все этот запрет соблюдают? — улыбнулся я.
— Ну до тебя многим здесь далеко. Помнишь, как ты умудрился где-то достать слабительное и подсыпал дежурным воспитателям, чтобы отвлечь их внимание? А потом оказалось, что ты добавил им фотораствор в чай.
Ну ты Клюковкин и засранец!
Войдя в одну из комнат, я оценил интерьер. Мебель включала видавший виды «гарнитур» из панцирных кроватей, тумбочек, стола и стульев. Имелось два встроенных деревянных шкафа для одежды, каждый на трех-четырех воспитанников. Пахло порошком, хозяйственным мылом и остатками «Дихлофоса». На одной из кроватей лежал зашитый-перешитый с одним глазом медвежонок и аккуратно сложенные вязанные носки.
— Присяду? — спросил я, указывая на железную кровать у окна.
— Это ж вроде твоя кровать. Можешь, конечно.
На кровать я так и не сел, а только подошёл к дужке и прикоснулся. По телу пробежал холодок. И не только, потому что таким является металл этой кровати. Я вспомнил, как ночью Клюковкин забирался на подоконник и смотрел вдаль.
— Ты всегда ждал, когда за тобой придут, Саша. И именно здесь.
В моём прошлом я делал тоже самое. Смотрел и ждал. Сначала маму. Потом папу. Потом кого-нибудь, кто может быть родственником.
