Плавно отклоняю ручку на себя и отворачиваю вправо на повторный заход. Вертолёт слегка качнулся из стороны в сторону. Выровнял его по горизонту.
— Вышел влево. Вух! — услышал доклад от Рубена, который не отставал от меня.
И тут пошла справа ракета. Надо быстрее маневрировать, но серый дымный след устремился дальше.
— Ракета по вам! Нет… отставить! Влево уходи, — громко кричал авианаводчик.
Но влево не уйти. Там на боевой курс выходят наши Ми-24.
— Ещё пуск! Манёвр, манёвр!
Да где же эта проклятая ракета⁈
— Я не вижу, Саныч! — прокричал Кеша, когда я снизился к самой земле.
Ручку управления отклонил вправо, чтобы уйти от столкновения с позицией сирийской артиллерии. В эфире в это время стоял кромешный ад.
Небо расчертили пуски НАРов и серые извивающиеся спутные следы ракет. Тепловые ловушки летят во все стороны.
— Маневрируй, маневрируй! — кричал с надрывом в эфир авианаводчик.
Секундная тишина, и слева произошла яркая вспышка. А в наушниках начала вещать РИта.
— Пожар правого двигателя! Пожар левого двигателя!
Время растянулось, будто бы тягучая жевательная резинка. И подобно её непонятной химической консистенции, начался шквал докладов. Слова не разобрать. Ровный голос речевого информатора перебивал все попытки сирийских командиров ворваться в эфир.
— Саныч разворот! — подсказал мне Кеша, но я уже начал закладывать большой крен, чтоб развернуть вертолёт как можно быстрее.
Я бросил взгляд на приборы, чтобы понять происходящее. Моментально успел запомнить параметры и оценить состояние вертолёта. Обороты несущего винта 95%, что является нормой. Температура газов в двигателях без изменений. Световые табло не горят. И тут же всё понятно становится — РИта кричит на канале управления, а не у меня с Кешей на борту.
— 817-й, 817-й! — прорвался запрос позывного в эфире.
Вне кабины всё сумбурно. Спутные следы ракет постепенно остались позади. Яркая вспышка, что была слева, оказалась не взрывом ракеты ПЗРК, а тепловой ловушкой. Но кто тогда горит⁈
— 311-й, борт… порядок. Ушёл влево, стою в вираже, — прокряхтел Хачатрян, которого я заметил в паре километров от себя.
— 817-й, 817-й! 817-й, Карату! — продолжает запрашивать авианаводчик кого-то из экипажей.
Бегло пересчитал всех своих. Четыре «шмеля» Ми-24 на боевом курсе, или уже выходят из атаки.
Один сирийский Ми-24 работает в районе Пальмирского треугольника, отстреливая ловушки и выполняя разворот.
— Да кто ж тогда горит! — выругался я в пустоту.
Под брюхом Ми-28 пронеслась каменистая почва сирийской пустыни. Отдельные позиции правительственных войск, ещё вчера занятые солдатами, разбиты и перепаханы разрывами снарядов.
Секунды ожидания развязки тянулись, превращаясь в один стоп-кадр. Пока я не увидел горящий Ми-24, несущийся к земле.
Он был далеко от нас. Как раз на окраине городка Байрат, который должна была пройти большая колонна техники.
Вертикальная скорость у этого вертолёта слишком большая. Шасси не вышли, а сам Ми-24 то задирает нос, то клюёт им. И с каждым мгновением он всё ближе и ближе к земле.
— Прыгай! Прыгай! — зажал я кнопку выхода на связь, в надежде быть услышанным.
— 8… 17-й, не тянет! Встречай… — прозвучал в эфире обречённый голос.
На арабском языке…
Вертолёт резко отвернул и столкнулся с землёй в районе Пальмирского треугольника. Взрыв был такой, что огонь поднялся на небывалую высоту. Даже с такой дальности было видно, как в стороны разлетелись огромные обломки машин и техники.
Всё указывало на то, что Ми-24 столкнулся с колонной боевых машин, у которых взорвался боекомплект.
— 817-й, 817-й! — продолжали запрашивать экипаж, но это уже не нужно.
— Твою мать… — выругался кто-то в эфир на русском.
А тем временем мы вновь вышли на боевой курс. Сложно после такого собраться, но нужно работать. Никто другой за нас это не сделает.
— Цель… вижу, — произнёс я, ожидая команды от авианаводчика.
Склоны высоты 939 заволокло дымом. Кое-где видно, как рвётся боекомплект, вспыхивая небольшими пожарами.
— Карат, я 302-й, на боевом, цель вижу, — повторил я, поскольку авианаводчик молчал.
— 302-й, понял. Работу разрешил, — услышал я команду от него.
В голосе ПАНовца чувствовалась усталость и некая тяжесть.
— 311-й, справа. Цель вижу, — выдохнул Рубен.
Его вертолёт был виден уже в зеркале. А вот Кешу по-прежнему неслышно.
— Кеша, мы на боевом, — сказал я, но Петров не отвечал.
Пора бы уже и отсчёт дальности давать, но мой оператор молчал.
— На боевом, — повторил я.
— Да… цель… вух. Цель по курсу. Дальность 7.4…7.2… 7.0…
Я уже был готов отклонить ручку управления и дать залп оставшимися неуправляемыми ракетами. Слева виднелся ориентир для начала ввода в пикирование — небольшое укрепление сирийской армии, над которым развевается флаг страны.
На индикаторе отсчитывалась расчётная дальность до цели. Палец аккуратно лежал на гашетке ПУСК. В висках пульсировало. Ещё немного и надо задирать нос…
— 302-й, я Карат. Работу запретил! Запретил! Отставить! — протараторил авианаводчик.
Не самый лучший момент, чтобы что-то отменять.
