Ясно различимый акцент и строгие интонации показались молодой женщине на удивление знакомыми. Она подняла голову и вгляделась в морщинистое лицо третьей монахини. Поверх длинного серого платья на той был розовый полотняный передник.
— Сестра Викторианна!
— Эрмин! Ты ли это? — воскликнула пожилая дама, подходя ближе. — Господи, я и не мечтала, что увижу тебя! Да еще с таким славным карапузом на руках!
Эрмин встала, не помня себя от радости. Воспоминания о годах, прожитых рядом с сестрой-хозяйкой монастырской школы в Валь-Жальбере, теснились у нее в голове.
— Сестра Викторианна! Можно, я вас поцелую? — спросила она, давая волю своей радости. — Я так счастлива видеть вас!
— Ну, один раз можно, моя крошка! Конечно, иди, я тебя обниму!
— Мы попрощались с вами в декабре 1929-го, три года назад, — сказала молодая женщина. — Я думала, вы в Шикутими…
— Я предпочла приехать работать сюда, хочу быть полезной. Мне шестьдесят четыре, но я все еще в состоянии чистить овощи и месить тесто для хлеба. А ты, я смотрю, вышла замуж! И кто эта юная мадемуазель? Я уже где-то видела ее очаровательную мордашку!
— Это Шарлотта Лапуант, — быстро ответила Эрмин. — Ее взяла на воспитание моя мать. Ах да, когда вы уезжали, я еще не встретилась с мамой. Нам о многом надо поговорить, сестра Викторианна!
— Предполагаю, ты была в этом поезде, — отрезала пожилая монахиня. — На ночь я устрою вас в своей комнате, потому что мы старые знакомые. А пока мне придется потрудиться: сегодня нужно подать добрую сотню тарелок.
— Я могу вам помочь, сестра, — тотчас же предложила девочка.
— Не откажусь! Придется подавать еду в три приема, а обычно хватает одного. Боже, у меня же нет столько посуды! А ведь ее нужно сразу мыть, чтобы никто не заразился!
Эрмин со счастливым видом слушала монахиню. Она наконец поверила, что перед ней не фантом из прошлого, а живой, реальный друг. Молодая женщина узнавала каждый жест монахини, каждую гримаску, пусть та и утратила толику своей энергии. Освободив уголок стола, Эрмин перепеленала сына.
— Как ты назвала этого ангелочка? — спросила сестра Викторианна с улыбкой. — Какой он у тебя пухленький и подвижный!
— Он носит имя своего деда, Жослина. Отца я никогда не увижу, но мне удалось украсить цветами его могилу на берегу реки Перибонки.
— А папа этого очаровательного малыша — кто-то из жителей Валь-Жальбера?
— Нет! Его отца зовут Клеман Дельбо. Сейчас он работает на большой лесопилке, обслуживающей бумажную фабрику в Ривербенде.
Шарлотта тем временем расставляла на подносах фарфоровые суповые тарелки. Девочка заметила, что Эрмин не стала называть индейские имена своих мужа и сына. Это показалось ей странным. Спустя мгновение молодая женщина пояснила радостным тоном:
— Сестра Викторианна была сестрой-хозяйкой в монастырской школе. Я многим ей обязана. Она научила меня готовить, шить, вышивать. Я так плакала в тот день, когда мы расстались! И представьте себе, сестра, в день вашего отъезда я познакомилась с Шарлоттой. Она пришла на праздник, который организовали в честь вашего отъезда. Вас в то время было четверо. Мать-настоятельница порекомендовала мне спеть «Прощальную песню», и я, с согласия господина мэра, вместо «Не говори “прощай”, мой брат, не говори “прощай!”» спела «Не говори “прощай”, сестра!».
— И мне хотелось плакать, — вспомнила монахиня. — Господь Бог щедр, Эрмин, раз он позволил мне еще раз тебя увидеть. Ты совсем не изменилась. У тебя все такие же красивые голубые глаза и белокурые волосы. Но ты стала красить губы, плутовка! И что ты делала одна в поезде? Куда ты ехала?
Молодая женщина предпочла сказать правду. Рядом с сестрой Викторианной она словно вернулась в детство, почувствовала себя девочкой-подростком, для которой соврать означало согрешить.
— Я хотела пройти прослушивание в театре Капитолий в Квебеке по совету одного импресарио, который слышал меня в церкви в Шамборе. Он специалист в своем деле.
— Вот оно что! — отозвалась монахиня. — Но ведь теперь у тебя есть семья. Или ты, несмотря на это, все равно хочешь петь на сцене?
— Я и сама пока не знаю, — сказала Эрмин. — Мне нужно уложить Мукки, а его коляска осталась возле поезда.
— Мукки? — изумленно повторила сестра Викторианна. — В молодости мне довелось лечить индейцев. Это их имя, оно означает «ребенок». Какая муха тебя укусила, что ты так назвала дитя?
— Мой муж — добрый католик, но его мать — индианка монтанье. Я не хочу полностью отказываться от их языка.
Кто-то вошел в кухню, положив конец разговору, к несказанной радости Эрмин. Это был доброжелательный мальчик, сын человека, чьи сани привезли Эрмин к санаторию. Перед собой он толкал коляску, рядом шла хрупкая Бадетта.
— Вот вы где, мадам! Не скоро я вас нашел! Я привез вашу коляску. Она была полна снега, но я его вытряхнул. Теперь она чистая!
— Спасибо огромное! — воскликнула молодая женщина. — Это очень любезно с вашей стороны. Мне пришлось бы без нее плохо!
До этого мальчик видел Эрмин только в темноте. Теперь же он глядел на нее во все глаза и думал, какая же она красивая.
