— А я даже ничего не сделал, — вполголоса упрекал себя Симон. — Я должен был подняться и подбежать к Хенрику. Наверняка один из этих мерзких фрицев выстрелил бы в меня, но так было бы лучше, да! Я просто трус!
Он снова увидел себя лежащим лицом вниз, в ужасе от леденящих душу предсмертных криков молодого поляка. Один из солдат смеялся. И Симон понял, что не имело смысла цепляться за жизнь еще несколько дней или несколько недель. Он надеялся вырваться отсюда, чтобы рассказать о чудовищных по своей жестокости преступлениях, совершаемых нацистами, но теперь все было кончено. Некоторым заключенным удавалось повеситься; у него был другой план.
«Эрмина, если бы ты только знала, — мысленно произнес он, внезапно успокоившись. — Если бы ты знала хотя бы десятую долю того, что происходит в этом лагере, твоя прекрасная и нежная душа померкла бы навсегда. Моя маленькая Мимина, надеюсь, что ты сейчас в безопасности на берегу нашего озера Сен-Жан и что иногда думаешь обо мне. Я прощаюсь с тобой, моя маленькая сестренка, но в Бога я больше не верю. Он не смог бы допустить такое. Как человек может смеяться над тем, что собаки терзают другого человека?! По какому праву с нами обращаются подобным образом?! Если бы ты только знал, папа! Они отправляют женщин и детей в душ, но вместо воды там идет газ, и затем их тела сжигают. Как-то утром я ощутил запах этой гари и никогда его не забуду!»
Симон коснулся своей ноги через ткань, залитую кровью. Вчера, обезумев от негодования, он искалечил себя острым камнем до самого мяса. Капо, самый гнусный мерзавец в лагере, сообщил ему, что завтра Симон отправится в санчасть.
«Значит, все случится сегодня, — подвел итог старший Маруа. — Но они не притронутся ко мне, я не стану лабораторной крысой в их грязных лапах!» Он дрожал всем телом.
Закрыв глаза, стараясь сконцентрироваться, он вызвал в памяти лица всех тех, кто был ему дорог. «Прощай, отец, я больше не буду тебя разочаровывать! Прощай, мой славный Эдмон, будущий кюре, ты, по крайней мере, не попадешь в этот ад. Прощай, Мари, моя младшая сестренка, прощай, моя Мимина, и ты, Шарлотта, тоже. Надеюсь, ты найдешь себе в наших краях хорошего мужа».
В пустой барак вошел капо. Так было условлено. Симон не пошел сегодня на стройку и должен был дожидаться его здесь.
— Пошли, — приказал мужчина по-немецки.
— Иду.
Ощутив в груди холод от своего предстоящего последнего поступка, Симон Маруа встал и направился к двери. Он взглянул на серое, затянутое тучами небо и грязную землю с вкраплениями пятен сероватого снега. «У них даже нет здесь нормального снега, черт возьми! — подумал он, ощутив ком в горле. — Где он, белоснежный снег моей родины? Где Уиатшуан, так красиво поющий весной?»
Симон окинул взглядом зловещие ряды колючей проволоки, усеянной острыми металлическими шипами. Он заметил также двух вооруженных солдат на одной из сторожевых вышек. Все было на своих местах. Его план должен сработать. Симону показалось, что его тело стало легким, бесплотным. Вся энергия отхлынула куда-то в глубину души. Ему почудился величественный рев водопада, сопровождавший все его детство, и он убедил себя, что его ледяное и чистое дыхание ласкает ему лоб.
— Двигайся, — проворчал капо, на этот раз по-французски.
Симон внезапно отпрянул от него, широко раскинув руки.
— Нет, сволочь, я за тобой не пойду! Я, проклятый розовый треугольник, плюю тебе в лицо. Я презираю тебя!
Он преувеличивал акцент своей потерянной родины, земли, где он появился на свет. Опешив, капо огляделся по сторонам. Симон держался прямо, с высокомерным видом продолжая выплескивать накопившееся возмущение:
— Вы все здесь палачи! Демоны! Черти! Я, квебекец, больше не могу жить среди вас! Грязные эсэсовцы, подлые нацисты! Меня зовут Симон Маруа, я парнишка из Валь-Жальбера, дитя Лак-Сен-Жана!
С этими словами он бросился к колючей проволоке, словно собираясь взобраться по ней. Тут же послышались автоматные очереди. На какую-то секунду Симон спросил себя, что он почувствует, когда пули разорвут его плоть, затем на него посыпались удары, такие сильные и многочисленные, что он тут же погрузился в абсолютную черноту, где больше не было ни страданий, ни горя, ни любви.
Группа заключенных наблюдала за происходящим. Им велели оставить труп мятежника на виду на весь день.
— Он сделал это специально, — прошептал один из них.
— Лучше так, чем попасть в руки к врачам, — также тихо ответил его сосед.
Симон, устремивший мертвый взгляд черных глаз в небо, в итоге победил. Он вел свою собственную войну и выбрался из ада до того, как лишился статуса человека, в ту самую минуту, когда Эрмина молилась за него под вековыми сводами Нотр-Дам де Пари…
