Поднявшись в свой номер, Эрмина налила теплую ванну, по-прежнему испытывая смутную тревогу. «Я должна быть сильной и смелой, чтобы не разочаровать Октава. Если я увижу Тошана, то это только благодаря ему. Тошан, любимый мой, мне кажется, что я не видела, не касалась тебя целую вечность! Ради Бога, останься в живых, вокруг нас уже и так достаточно смертей!»
Симон Маруа даже не подозревал, что в Париже Эрмина поставила свечку за упокой его души. Он ждал капо, который должен был отвести его в санчасть. Отправляясь на стройку, расположенную на территории лагеря, его товарищи по бараку бросали на него сочувствующие взгляды. Даже Густав, демонстрировавший столько презрения «канадскому педику», как он выражался, испуганно перекрестился.
Заключенных изнуряли бессмысленными работами, единственной целью которых было вымотать их до предела. Так накануне их заставили перетаскивать без конкретной цели на пятьдесят метров огромную груду камней. Их палачи внимательно следили за ними, убивали самых слабых автоматной очередью или забирали раненых, которые служили потом подопытными кроликами для лагерных врачей.
Несмотря на нечеловеческие условия, заключенным удавалось обмениваться информацией, и то, о чем рассказывали в Бухенвальде, было дико и ужасно.
— Это случится сегодня, — прошептал Симон, глядя на свои изможденные руки.
Жители Валь-Жальбера и Роберваля вряд ли узнали бы старшего сына Маруа, признанного красавца с фигурой атлета, если бы увидели его сегодня. За время пребывания в лагере с конца декабря он страшно похудел, хотя еще и не стал похожим на скелет, как те, кто пробыл здесь на несколько месяцев дольше. Обритый налысо, мертвенно-бледный, с черными кругами под глазами, он был лишь тенью прежнего Симона. Тем не менее в последние недели он боролся из последних сил, стараясь держать голову высоко и оставаться человеком, достойным этого звания. У нацистов не было недостатка в идеях, как унизить людей, набивая их в загоны, как скотину, но что-то помогало ему держаться.
Четыре дня назад ему показалось, что он узнал Хенрика среди сгорбленных фигур в карьере, где их заставляли дробить каменные глыбы, а затем переносить голыми руками с одного места на другое. Он не был в этом уверен до конца, несмотря на розовый треугольник на куртке и внешнюю схожесть. Но все же Симон решил подобраться поближе, хотя сердце его сжималось от страха при воспоминании о чудовищных слухах, распространяющихся по лагерю. Говорили, что гомосексуалистов нередко кастрировали или вскрывали им мозг, чтобы понять, чем они отличаются от остальных. Рассказывали также, что собаки эсэсовцев были обучены нападать по короткой команде и что они уже загрызли насмерть немало заключенных.
К тому же все заключенные были на одно лицо: мертвенно-бледные, с одинаково отрешенным взглядом. Тем не менее это был действительно Хенрик. Молодой поляк заметил его и пожирал глазами, едва заметно улыбаясь. Что произошло потом? Симон не переставал об этом думать, тщетно пытаясь забыть жестокую сцену, лишавшую его сна. «Думаю, он осмелился махнуть мне рукой или пойти в мою сторону. Он позвал меня, а я еще колебался. Он так изменился, что мне никак не удавалось увидеть в нем своего любовника — моего первого и теперь уже последнего любовника».
Он вспоминал Хенрика таким, каким увидел его впервые во дворе фермы Маннов: крепкого, со здоровым цветом лица в обрамлении светлых волос, с серо-голубыми глазами и мягким, мечтательным взглядом. Они были бесконечно счастливы в те теплые октябрьские ночи, когда могли целоваться и любить друг друга под покровом темноты.
«Возможно, это были единственные счастливые часы в моей жизни!» — без горечи подумал Симон.
Так оно и было. Он отказался жениться на Шарлотте в начале войны и в конечном счете пошел добровольцем в армию, преследуя несбыточную мечту по имени Тошан. Очень быстро в дело вмешалась судьба, играя Симоном Маруа как с марионеткой. После ужасов сражения за Дьепп он оказался в самом настоящем аду. «Другого слова не подобрать, это ад! И даже оно недостаточно сильное. Здесь — царство монстров и безумцев».
По его щекам текли крупные слезы. У него осталось мало времени, а нужно было привести в порядок мысли, хаотично мечущиеся в голове.
«Хенрик позвал меня, он поднял руку, и тут же один из охранников отдал команду на немецком. Люди вокруг меня бросились на землю, я тоже, но не Хенрик. Я услышал лай, крики. Где прятались это чертовы собаки? Проклятые псы… Трое, их было трое, и все они набросились на Хенрика. Этот звук… этот ужасный звук, я не хочу его больше вспоминать!» Однако зловещий хор криков ужаса и боли, приглушенный рычанием и клацанием зубов, звучал в нем с неимоверной силой.
— Нет, нет! — простонал Симон, закрыв руками уши. — Нет!
Вечером капо объяснил, что один из псов был натаскан хватать именно за яички — справедливое наказание для тех, кто совершал извращения, идя против природы.
