— Бедная малышка! Не пугай нас больше своими побегами. Завтра же я отправлюсь в Пуэнт-Бле и постараюсь привезти тебе одежду твоего народа. А по поводу амулетов у меня есть одна идея.
Он порылся во внутреннем кармане своей куртки и достал оттуда кожаный футляр, содержимое которого вытряхнул на ладонь своей левой руки.
— Помнишь, Киона, этот золотой кулон на цепочке? Я хотел тебе подарить его два года назад, в день похорон Бетти, нашей соседки. Ты отказалась и бросила мой подарок в траву. Эрмина его подобрала. Это украшение, медальон, принадлежало моей прабабушке Альетт, которая покинула Францию, чтобы поселиться здесь. На ее родине люди считали ее колдуньей. Но это была очень добрая, великодушная и красивая женщина с золотистыми волосами и янтарными глазами, как у тебя.
— Да, я помню. Ты рассказывал мне о ней, когда я болела и лежала в большой кровати Эрмины. Но почему люди считали ее колдуньей?
— Потому что она тоже могла предвидеть будущее и умела лечить болезни растениями, а главное — своей душой. Ты унаследовала ее доброту и свет, моя девочка, и поэтому я хочу, чтобы ты носила это украшение. А дама, изображенная на кулоне, — это Мария, мать Иисуса. Верь мне, Киона, я уверен, что он будет тебя оберегать.
Не дожидаясь ответа, Жослин застегнул цепочку на шее девочки. Она погладила медальон, сияя от счастья.
— Сегодня я принимаю твой подарок, — радостно сказала она. — Я могу называть тебя папой?
— Конечно, ты просто обязана это делать! Ну-ка, скажи прямо сейчас, доставь мне удовольствие!
Киона улыбалась, восхищенная, очарованная тем, что она ощущала в глубине своего сердца. Это было благодатное тепло, неимоверное облегчение.
— Папа?
— Да?
— Папа, брат Марселлен не смог ничего со мной сделать! Когда он поднял свою сутану, я увидела… то, что видела в своих дурных снах. Я изо всех сил попросила Иисуса, и он забрал меня в красивое место, полное цветов и птиц. А потом я проснулась в двуколке, и Мина гладила меня по щеке.
— Ты меня успокоила, — произнес Жослин.
«Тот самый эпилептический припадок, о котором твердила главная монахиня, — подумал он. — Оказавшись перед этим мерзким боровом, бедняжка так испугалась, что потеряла сознание. А что, если Иисус, наш Господь, возмущенный поступками своих лживых служителей, действительно пришел ей на помощь?»
Охваченный сильным волнением, он перекрестился, готовый бежать в ближайшую церковь, чтобы восхвалить Христа и выразить свою глубокую благодарность.
— Папа?
— Да, мой ангелочек?
— А как же Лора? Возможно, она так разгневается, что я больше не смогу ходить в ее частную школу.
— Тебе нечего опасаться. Лора совсем не злая, но у нее очень сложный характер. Она научится тебя любить. Киона, мы все должны приложить усилия, чтобы жить в мире. Теперь у нас не осталось никаких тайн. И пора возвращаться домой и привести назад Базиля. Смотри, он около завода.
— Хорошо, папа. Скажи, ты правда меня любишь?
— Правда! Пойдем, моя доченька.
Жослин поднялся и взял за руку Киону. Он больше не хотел задавать себе вопросов. Будущее само предоставит все ответы, в которых он уже не нуждался. В этот день он был самым счастливым человеком — отцом, достойным этого звания.
Эрмина поднималась по улице Сен-Жорж, покинув Лору, которая уснула, измученная слезами. Ощущая легкое беспокойство, она решила пойти в сторону бывшей фабрики. Ее прошлое неотступно следовало за ней. Она взглянула на фасад товарного склада, куда прежде не раз приходила покупать сахар и свечи для сестер монастырской школы. Величественное здание выглядело таким же заброшенным, как дома, выстроившиеся вокруг. На нее нахлынуло самое дорогое ей воспоминание, когда однажды зимним вечером, привлеченная таинственным насвистыванием, она пошла в сторону катка. Там она встретила Тошана. Его грациозные и быстрые движения заворожили ее. Позабыв о наставлениях сестер, она не могла сдвинуться с места, заинтригованная, восхищенная. Когда он приблизился к робкой девочке, какой она тогда была, они обменялись парой слов и она тут же влюбилась в него.
«Господи, верни мне его! — взмолилась она. — Верни мне красивого и дикого Тошана, каким он был тогда, со своими длинными черными волосами и пылким взглядом».
Эрмина ускорила шаг, бросив меланхоличный взгляд на крыльцо, где пятнадцать лет назад часто стояла очаровательная старушка, вдова Мелани Дуне, с волосами, собранными в безупречный пучок. «Я приносила ей травы, высушенные сестрой Викторьен, и готовила из них чай. Я всегда должна была петь ей “Странствующего канадца”. Но эта песня вызывала у нее слезы, поскольку ее обожал покойный муж, а я расстраивалась, видя, как она плачет».
Поддавшись ностальгии по своей ранней юности, Эрмина принялась напевать:
