Продолжая тихо петь, она приближалась к заводской площади. Неожиданно перед ней возникли две фигуры. Жослин и Киона шли, держась за руки. Они улыбались друг другу, за ними послушно следовал пони.
— Папа! Киона! — позвала она.
— Мина! — закричала девочка. — Мина! Мой отец меня нашел!
В это мгновение молодая женщина поняла, что очередная страница их истории перевернута. Она подбежала к ним, смеясь и плача одновременно. Жослин обнял обеих.
— Мои доченьки! — воскликнул он. — Мои родные доченьки!
Шел снег. Прижавшись лбом к стеклу, Эрмина любовалась белым пушистым пейзажем. Она испытывала ту же радость, что и в детстве, когда первые хлопья возвещали о веселых играх на улице Сен-Жорж в компании Симона, Армана и маленького Эдмона. Элизабет разрешала им лепить огромного снеговика, и заканчивалось это обычно смехом и шутками.
«Мы брали старую соломенную шляпу Жозефа и морковку для носа. Однажды Симон стащил у отца трубку и сунул снеговику в рот, нарисованный углем. Было еще не очень холодно, и мы были такие счастливые».
Теперь им на смену пришли ее дети. Мукки, видимо подражая своему отцу, попросил на Рождество пару коньков. И теперь с нетерпением ждал морозных ночей, когда вокруг реки появится импровизированный каток.
— Все наладилось, — вполголоса произнесла она. — У мамы замечательное настроение, и я вижу, как она часто улыбается Кионе. Она опасалась сплетен и пересудов, но у людей полно других забот.
— Мина, ты разговариваешь сама с собой? — с улыбкой спросила Мадлен, которая вышивала салфетку, сидя у печки.
— Да! Я размышляла, как замечательно у нас все устроилось. Мадемуазель Дамасс эффективно обучает детей. Они даже становятся прилежными. Папа с Кионой прекрасно ладят. А когда мы отправляемся в Роберваль, я с удовольствием представляю этого ребенка как свою сводную сестру. По сути, это немногое меняет: все и так знали, что она из семьи моего мужа. Но мне этого достаточно для счастья.
— Ты в этом уверена? — спросила ее подруга. — В последние несколько дней ты мне кажешься довольно нервной.
— Тошан мне не перезвонил и не написал. Я не знаю, где он и чем занимается. И у меня нет никаких известий от Овида Лафлера. Тем не менее я прекрасно помню, как месяц назад, в день своего отъезда, он пообещал нам скоро вернуться, чтобы показать письма, которые мы вместе составили, но уже отпечатанные на машинке.
— Да, так и было. Он хотел позаимствовать пишущую машинку у мэра Сент-Эдвиджа. Не волнуйся, возможно, он получил место и у него нет времени приехать.
— Это не помешало бы ему отправить мне письмо, чтобы держать в курсе, — отрезала Эрмина. — Я не понимаю, мне он казался серьезным.
Мадлен склонилась над вышивкой, не решаясь затрагивать деликатную тему.
— Я считала его своим другом, — добавила молодая женщина, отходя от окна.
— Мина, ты можешь мне довериться, я умею держать язык за зубами, когда это нужно. Мне кажется, у Овида к тебе чувства. И поскольку ты замужем, он решил держаться в стороне. Я даже спрашивала себя, не было ли это решение обоюдным.
Эрмина вернулась к прерванному занятию: она чистила яблоки, которые уже немного увяли от долгого хранения. Ей хотелось испечь пирог детям на полдник.
— Я просто испытывала к нему уважение и чувство привязанности, — после долгого молчания ответила она. — Но возможно, так даже лучше. Мама очень переживала, уже воображая меня падшей женщиной, изгнанной из общества. А ведь я не способна изменить Тошану. Хотя мне понятно твое беспокойство: я же супруга твоего кузена.
Мадлен молча кивнула, не осмеливаясь смотреть на Эрмину, которой внезапно стало стыдно. «Я не должна ей лгать, — сказала она себе. — То, что я пережила в гостинице Перибонки, не дает мне покоя, а я даже не могу никому довериться. Мои мысли без конца возвращаются к этому. Я совершенно себя не контролировала. Я вся дрожала от желания. Мне хотелось оставаться обнаженной в объятиях Овида, покрывавшего меня поцелуями. Больше ничего не имело значения. Я растоптала свои обещания в вечной верности Тошану. Я вела себя так же бесстыдно, как течная кошка».
Напрасно она корила и бичевала себя: от живота к груди поднялась горячая волна. Закрыв глаза, она представила продолжение этих объятий, тот особый и невероятно волнующий момент, когда мужчина проникает в женщину, чтобы сделать ее своей и подарить наслаждение. Ее соски затвердели. Она с трудом сдержала стон.
— Мина, тебе плохо? — забеспокоилась Мадлен.
