Неделю спустя он принял участие в первом амфибийном наступлении, проводимом британскими и американскими союзниками Франции, задумавшими крупномасштабную атаку на один из портов Ла-Манша. Выбор пал на Дьепп, населенный пункт среднего значения, побережье которого позволяло высадку значительного десанта и постоянное авиационное прикрытие. Но после ожесточенных боев на земле и в воздухе Вермахт одержал победу. «Это был хаос и ужас», — подумал Симон, вспоминая те кошмарные события, из которых он чудом выбрался живым, но попал в плен к немцам вместе с двумя тысячами своих товарищей по оружию.
Итог битвы 19 августа 1942 года был трагическим: около тысячи восьмисот солдат сложили головы менее чем за десять часов. Говорили, что на побережье и в порту было убито более девятисот канадцев, не считая раненых. Симон с невольным уважением вспомнил тех, кто геройски сражался в тот день рядом с ним. «Каким же я был идиотом, когда хотел повеситься после смерти мамы! К счастью, Эрмина не спускала с меня глаз. Все эти солдаты погибли в считанные часы. Черт возьми, жизнь слишком ценна, чтобы добровольно расставаться с ней! Если Господь уберег меня, значит, у него были на то причины».
В комнату вошел мужчина лет тридцати, среднего роста, хорошо сложенный, с правильными, мягкими чертами лица, короткими светлыми волосами и серо-голубыми глазами. Это был Хенрик, польский заключенный, также отправленный немцами на работы.
— Симон, пора отправляться на дойку, — сообщил он на хорошем французском. — Поднимайся, иначе мы опоздаем и хозяйка будет злобно коситься на нас.
Они заговорщицки рассмеялись, посмотрев друг на друга. Тут же Хенрик бросился на кровать и лег на Симона. Они страстно поцеловались.
Пути судьбы неисповедимы. Понадобились меры Третьего рейха, использовавшего военнопленных в качестве замены огромному числу мобилизованных немцев, чтобы наконец подарить Симону возможность познать любовную связь, соответствующую его природным наклонностям. Когда он под охраной прибыл на ферму Маннов, Хенрик жил там уже месяц и обдумывал план побега. По, увидев этого высокого темноволосого парня с задумчивым взглядом, он испытал шок. Поначалу они были просто хорошими товарищами, которые с удовольствием беседовали по вечерам после тяжелого трудового дня. Однако, постепенно переходя к более серьезным темам, они поняли, что могут пойти дальше.
— Чего нам здесь будет недоставать, — как-то утром бросил Симон, — так это красоток. В наших краях их много, и блондинок, и брюнеток.
Это была бравада с его стороны. С момента своего поступления на военную службу сын Маруа приписывал себе многочисленные любовные романы с женщинами, чтобы отвести от себя подозрения.
— Здесь у нас есть только красивые коровы, но они не в моем вкусе, — ответил поляк.
Квебекский акцент его товарища сильно забавлял Хенрика, и он часто в шутку передразнивал его. Затем молодой человек тихо добавил удрученным тоном:
— Впрочем, твои блондинки мне тоже не нужны. Я гомосексуалист, Симон. Надеюсь, ты не станешь презирать меня за то, что я сказал тебе правду? В юности я вынес достаточно унижений и даже побоев.
— Не волнуйся, я не вижу в этом проблемы, — ответил молодой человек. — У меня на родине есть подруга, почти сестра, Эрмина. Она оперная певица, и в ее среде к таким людям относятся нормально. Так что не бойся, Хенрик, я все понимаю.
Эти дружеские отношения сблизили их еще больше. Но Симону приходилось скрывать то, что он испытывал в глубине души, буквально одержимый общением с поляком, вызывавшим в нем все большее желание. Они жили в одной комнате с побеленными известью стенами, где стояли две узкие железные кровати. У них была прекрасная возможность незаметно разглядывать друг друга по утрам, когда они по очереди мылись в единственном цинковом тазу, который был в их распоряжении.
Ни один, ни другой больше не думали о побеге. Их хозяин следил за ними, и каждый вечер им надлежало являться в деревню, чтобы расписаться в журнале у чиновника Рейха, который удостоверял их присутствие на ферме.
Месяц назад, в середине октября, Симон перестал ломать комедию. Когда они заканчивали доить коров, Хенрик получил удар копытом от одной из них, самой беспокойной. Он согнулся пополам от боли, держась руками за пах.
— Пойдем в комнату, я тебя осмотрю! — воскликнул Симон. — Если у тебя идет кровь, я попрошу этих поганых хозяев позвать врача.
— Поганых, — простонал поляк, передразнивая своего товарища, несмотря на боль. — Да, поганые фрицы!
Корчась от боли и смеха, Хенрик спустил брюки и лег на кровать. На внутренней части ляжки красовалась огромная гематома.
— Слава богу, ничего страшного, — произнес Симон, почувствовав, как горит все его тело и путаются мысли. — Я немного помассирую.
— Не стоит, — прерывисто дыша от волнения, ответил его друг. — У тебя нет ни мази, ни спирта. Слушай, я бы сейчас не отказался от рюмочки водки. У нас дома ее делают не хуже, чем русские.
