Демон, которого лепила Шарка, оказался похож на охотничьего пса. Она старалась изо всех сил, напрягая воображение, чтобы произвести – впервые в жизни! – красивого призрака без множества лап, голов, пастей и глаз. И вот изящная, похожая на борзую, хоть и по-прежнему пугающая тень подплыла к Хроусту и стала виться вокруг него. Гетман, на лице которого не отразилось ни намека на испуг, протянул к ней руку – и тень, коснувшись ее носом, растворилась, смешавшись с языками пламени.
Воины Хроуста захлопали в ладоши. Громче всех ликовал Латерфольт, что не укрылось от внимательного взгляда гетмана.
– Латерф, – довольно протянул он, поднимая свое пиво, – ай да везучий сукин сын!
– Да что я-то! Это все Шарка-волшебница, – расплылся Латерфольт в улыбке и, сунув свою кружку Тарре, кинулся к девушке. Шарка хотела выйти ему навстречу, но неуклюже оступилась и упала прямо в его руки. – Бедняжка, ты так устала… Друзья! Вы простите нас? Я думаю, нашей гостье нужен покой!
«Можно я останусь?» – взмолился Дэйн, обращаясь не к сестре, а к Хроусту.
– Оставайся. Латерф, отведи ее и… Да можешь не возвращаться. Наговориться еще успеем!
– Пан Хроуст, – произнесла Шарка, забыв о его просьбе, но гетман не стал ее поправлять. Она замялась, не зная, как собрать в нечто осмысленное слова почтения и благодарности, но Хроуст произнес:
– Ступай, дочка. Впереди много времени.
Латерфольт приобнял ее за плечи и повел прочь от костра. Они миновали город – шумный, празднующий, горящий в ночи. На улицах гремели музыка и смех, и каждый, кто встречал егермейстера и Хранительницу Дара, принимался кланяться и отдавать честь сердцем. Латерфольт спешил. Шарка едва поспевала за ним и не сразу осознала, что ведет он ее не к особняку, но на пустынный берег, где в свете полной луны волны набрасывались на ушедшие в пучину развалины.
Они не говорили. Она не спрашивала, зачем он привел ее сюда, словно желая спрятать свое сокровище от чужих глаз. Латерфольт по-прежнему обнимал ее за плечи, прижимая к себе все крепче при каждом дуновении ветра.
– Шарка. – Его голос прозвучал близко, как никогда раньше, у самой ее щеки; его дыхание щекотало кожу. – О, Шарка… Интересно, представляешь ли ты, что натворила своим появлением?
– Латерф, я… Я ничего…
Он уткнулся лбом в ее лоб: черные глаза – прямо напротив ее глаз, сильное молодое тело – горячее, чем жар костра.
– Я даже не знаю, что такого я сделала, – лепетала Шарка. Шум моря съедал ее голос. – С того дня я просто шла, словно в темноте, и даже теперь ничего не понимаю…
– Я все объясню, обещаю, – ласково ответил Латерфольт. – Ты больше не в темноте и никогда туда не вернешься! Потому что ты и есть свет.
Его губы прильнули к ней бережно и робко, словно спрашивая разрешения. Она, не колеблясь, впустила его в себя, вцепившись в растрепанную гриву. Мир ушел из-под ног. Голова закружилась, и не осталось ничего, кроме его рук, его губ – и волны чужих воспоминаний, обрушившихся на нее в одно мгновение.
Стрела попала точно в яблоко, в самую его сердцевину. Покачавшись на ветке, оно нехотя упало в траву. Вилем торжествующе воскликнул, подобрал расколовшиеся половинки и сунул одну в рот.
– Эй, урод!
– Тебе кто-то разрешал трогать яблоки?
Кулак пролетел в пяди от лица, но юркий Вилем успел пригнуться так быстро, словно ему это не стоило никаких усилий. Трое братьев – близнецы Борек и Робин и старший Бучек – угрожающе обступили его. Все они были как на подбор крупные, белобрысые, с рыхлой мягкой кожей, совершенно не похожие на щуплого смуглого Вилема с узкими глазами. Как же много значит материнская кровь! Казалось, у него с единокровными братцами нет ни единой общей черты.
– Я тебя спрашиваю, пиздоглазый, – не унимался Бучек, наступая на Вилема. – Кто тебе разрешал тырить яблоки?
– Ой, да ну вас, – неразборчиво пробормотал Вилем: яблоко по-прежнему было зажато у него в зубах.
– Что «да ну вас»? Это соседские яблоки! Твоя хиннская мамаша не говорила тебе, что воровать нехорошо?
– Не-а. Зато твоя мамаша сказала мне, что вчера ночью я был очень хорош.
Он позволил им подойти слишком близко и не успел ускользнуть: Робин схватил его за куртку и швырнул на землю под ноги братьям. Побои Вилем переносил стойко, почти равнодушно; он давно привык к ним, как и к «пиздоглазому» и шуткам про мамашу. К тому же за мелкие проступки братья Латерфольты наказывали несильно, чтобы не навлечь на себя гнев отца. Вскоре пинать неподвижное тело им наскучило, и Бучек поставил Вилема на ноги.
– А про яблоки придется рассказать папе, – заметил он. – Дядька Богоуш такой тип. Заметит. Лучше самим…
– Все заметит, он их каждый день считает, – согласился Борек.
– Лучше рассказать, иначе всем будет худо, – добавил Робин.
– Ох, ладно! – вскричал Вилем и взял свой маленький лук. – Будет вам…
Он принялся добывать братьям яблоки, время от времени беззлобно огрызаясь на чушь, которую они несли за его спиной.
– Вот поэтому вас, хиннов, и не любят!
– Потому что мы делаем за бракадийцев всю грязную работу?
– Нет, потому что вы преступники и воры!
