Сироты вечности полностью

Крысы и стервятники выели у покойника глазные яблоки, но веки и даже ресницы остались нетронутыми, и теперь он пристально смотрел на меня черными овальными дырами. А прямо в центре лба темнел третий глаз. Время от времени, когда ракеты Вери прерывисто мерцали на излете своей недолгой жизни, казалось, будто мой сосед заговорщицки подмигивает мне одним, двумя или всеми тремя своими жуткими глазами, словно говоря: «Скоро и ты познаешь эту мертвенную неподвижность».

Пуля из «Ли-Энфилда», состоявшего на вооружении моей пехотной бригады, – а смертельный выстрел в моего друга почти наверняка был произведен из него, – не оставляет большого входного отверстия. У большинства убитых нашими снайперами немцев, виденных нами по пути к передовой, в голове со стороны выстрела темнела аккуратная бескровная дырочка размером с глаз. Конечно, у всех них, как и у моего визави, выходное пулевое отверстие могло быть с кулак – достаточно большим, чтобы все содержимое черепа выплеснулось наружу фонтаном мозгов и крови. Но сейчас такого рода детали, слава богу, скрывала земляная окопная стенка, в которую мой сосед словно стремился врасти.

Эта единственная простая рана вызвала у меня дикий ужас, поскольку я всю жизнь патологически боялся ударов в лицо. Когда мои товарищи по школе затевали потасовку, я неизменно отходил в сторону. Не потому, что я страшился боли – я не сомневался, что умею справляться с болью не хуже всякого другого мальчика или мужчины, – а потому лишь, что меня тошнило от отвращения и ужаса при одной мысли о сжатом кулаке, летящем к моим глазам и лицу.

А теперь вот это. Пуля из «Ли-Энфилда» – или, в моем случае, из немецкой винтовки Маузера – за секунду преодолевает расстояние почти в полмили и достигает цели в два раза быстрее, чем звук самого выстрела.

Прямо в лицо. Прямо в глаза. Острый кусок металла, летящий прямо в глаза, в «окна души». Даже подумать страшно.

Я долго смотрел на своего соседа и наконец с трудом оторвал взгляд от трех пристальных немигающих глаз.

Думаю, он был молодым. Уж всяко моложе моих двадцати восьми. Под слоем намытой грязи я различал короткие светлые волосы. Странное дело, но крысы почти не тронули его лицо, удовольствовавшись лишь несколькими длинными полосками мяса, содранными со скул и челюсти. При свете сигнальных ракет эти раны походили на обычные царапины от ногтей. С носа, лба и квадратного подбородка мертвеца каплями стекала вода.

Мое внимание приковали зубы. Губы у него, вероятно, еще недавно были полные, даже чувственные, но за день или два они иссохли, сморщились под июльским солнцем и раздвинулись, обнажив выпуклые белые зубы и розовые десны, хорошо видные даже в темноте. Идеально ровные зубы выступали вперед, и складывалось впечатление, будто мой друг пытается выпалить какие-то прощальные слова, пусть даже просто выругаться по поводу своей несправедливой, банальной смерти.

С минуту я зачарованно смотрел на труп, привыкая к его присутствию там и своему собственному присутствию здесь – здесь, в театре смерти, где острые куски металла прилетают и пробивают тебе лицо прежде, чем ты успеваешь заметить и увернуться, – а потом вдруг осознал, что эти зубы, эти челюсти двигаются.

В первый момент я решил, что все дело в игре мерцающего света: хотя артобстрел поутих, по обе стороны фронта стали чаще взлетать сигнальные ракеты, поскольку и боши, и британцы ожидали предрассветных вылазок противника на «ничейную землю».

Нет, освещение здесь ни при чем. Я подался вперед и с расстояния ярда вгляделся в лицо своего визави.

Челюсти медленно раскрывались. Я слышал тихий треск высохших сухожилий.

Крупные белые зубы (зубные протезы, осознал я, хотя парень совсем молодой) начали раздвигаться. Лицо скривилось, словно мой друг силился отделиться от земляной стенки, чтобы тоже податься вперед и слиться со мной во французском поцелуе посередине окопа.

Я не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть от ужаса, а белозубый рот широко разинулся, и из него с громким шипением вырвалась струя гнилостного газа, воняющего мерзче иприта или фосгена. Нижняя челюсть задрожала, горло вздулось, словно мертвец тужился разорвать путы ада, чтобы произнести последние слова – возможно, последнее предостережение.

В следующую секунду зубные протезы выпали, с тихим стуком скатились вниз по заляпанной грязью опавшей груди, черная шипящая дыра рта растянулась еще шире в непристойном подобии родов… а потом огромная маслянисто-черная крыса – с длинным, как у ласки, гладким телом и наглыми черными глазками – протиснулась наружу между изгнившими деснами и сморщенными губами.

Я не шелохнулся, когда крыса лениво пробежала по моим ногам. Она была сыта и никуда не торопилась.

Не шелохнулся я и после того, как крыса ушла, – просто сидел и пристально смотрел на грудь и живот своего мертвого соседа, пытаясь понять, мерещится мне или нет, будто внутри у него еще что-то шевелится.