Я пропустил вперед дородного сержанта, а сам присел на корточки и напряженно всмотрелся вниз. Я отчетливо представил, как он пронзает штыком гнусное жирное животное, и при мысли о клинке, входящем в мягкую шерсть, мне вспомнилась мокрая шерстяная шинель немца, заколотого мной в окопе. Меня слегка замутило.
– Матерь Божья! – внезапно прошептал сержант и остановился на средней из пяти каменных ступеней, ведущих в овощехранилище; тогда я все-таки вытащил пистолет из кобуры и спустился к нему.
Когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядел три или четыре тела. В нижнем подвале было довольно прохладно, и они пролежали там довольно долго, поэтому запах был немногим сильнее легкого смрада разложения, постоянно висящего в воздухе в районе передовой. Я различил истлевшие лоскуты одежды и пряди белокурых волос, – похоже, здесь укрывалась от обстрела мать с двумя маленькими детьми и грудным младенцем. Но снаряды сделали свое дело. Или ядовитый газ.
Но не вид человеческих останков заставил сержанта резко остановиться, а меня еще крепче стиснуть пистолет и трость. Пять котят – хотя таких крупных толстых животных и котятами-то не назовешь – подняли головы, отвлекаясь от еды. Они находились
Сержант завопил и ринулся вперед, выставив штык. Котята бросились врассыпную – в спинах трупов тоже зияли огромные дыры – и скрылись в груде обгорелых бревен, куда человеку не пролезть.
Я случайно поднял взгляд и среди нагромождения балок над нами увидел пару желтых глаз побольше, смотревших на нас с каким-то дьявольским любопытством. В следующий миг кошка с котятами завыли. Вой становился все громче и громче, и под конец мы с сержантом только и могли, что стоять и трясти головой, дивясь силе звука.
Я уже слышал такой хор раньше. На «ничейной земле». И сам участвовал в нем.
– Пойдемте отсюда, – сказал я.
Мы с сержантом вышли наружу и сторожили у развалин, пока О’Бранаган не вернулся с двумя парусиновыми сумками ручных гранат, тремя пустыми винными бутылками и канистрой бензина, которые я приказал выпросить или украсть где-нибудь.
От взрывов гранат взметывались огромные клубы пыли и каменной крошки. Мы с сержантом швырнули по крайней мере одну гранату в каждый укромный закуток, найденный в подвале. О’Бранаган наполнил бутылки бензином, мы пустили на фитили старую рубаху из ранца второго солдата, и я поджег все три фитиля своей траншейной зажигалкой. Взрывы получились впечатляющими, но пожар превзошел все ожидания. Все время, пока пылали развалины и уже обгорелые балки рушились в заполненный черным дымом провал подвала, сержант держал винтовку наготове и не сводил глаз с дверного проема.
Ни во время пожара, ни после никто оттуда не появился.
Когда мы уже заканчивали дело, мимо в сторону передовой прошел взвод 6-й Викторианской бригады, и я заметил странные взгляды, обращенные на нас.
Всего несколько минут назад я проезжал на велосипеде той же дорогой, направляясь в штаб с донесением, и пригляделся в сумерках, не дымятся ли до сих пор развалины дома. Кусок брезента, которым мы снова накрыли рыжеволосого шотландца, лежал на месте. Но мне показалось, будто ткань над лицом подозрительно бугрится и слегка шевелится.
Я сказал себе, что это игра угасающего света, и налег на педали.
Пишу, сидя на стрелковой ступеньке у землянки капитана Брауна. Света артиллерийских зарниц хватает, чтобы видеть страницу.
Постепенно я понял: Смерть – ревнивая поклонница.
Я думаю о женщинах, ждущих нас дома – матерях, сестрах, возлюбленных, женах, – и об их собственническом отношении к нам – мертвым и обреченным на смерть. Они самонадеянно полагают, что сумеют сохранить память о нас, как пепел и кости в погребальной урне.
Но даже самая память о нас истребляется здесь.
Господи, я безумно люблю жизнь. Даже это богомерзкое место, где от деревьев остались лишь уродливые расщепленные пни и ничего не растет на изрытой воронками земле, даже эти отвратительные зрелища, запахи и звуки для меня бесконечно предпочтительнее неизменной пустоты Вечной Тьмы.
Но как бы я ни любил природу, музыку, спорт, псовую охоту, весенние утра, осенние вечера, как бы я ни любил все эти чудесные вещи, которые приходят мне на ум при слове «жизнь», – женщин я люблю еще больше.
