Мне только-только стукнуло пятнадцать, когда я повел свою пятнадцатилетнюю троюродную сестру прогуляться к хмелевой ферме с диковинными беловерхими хмелесушилками. Двадцать высоких хмелесушилок вздымались над амбарами, словно воображаемые альпийские пики над равно воображаемыми альпийскими шале; со своими белыми навершиями они походили на бумажные конусы, из которых кондитер мистер Лидс выдавливал глазурь, рисуя надписи на праздничных тортах.
Звали мою троюродную сестру Эвелин, и мы безо всякой задней мысли свернули в лес рядом с хмелевой фермой. Местные жители редко ходили лесной тропой, но она была кратчайшим путем до нашего дома в Уилде. Помню, тогда стояла жара – почти такая же, как в последние дни здесь, на Сомме, но одновременно совсем другая. Несмотря на полное безветрие, воздух под сквозной сенью листвы казался живым от стрекота кузнечиков в высокой траве, щебета птиц в высоких кронах, шороха белок и прочих незримых зверьков в густых зарослях.
Эвелин прихватила с собой два пирожных, и, чтобы съесть их, мы сели в укромном местечке около ручья, густо заросшего по берегам подлеском. Когда я видел троюродную сестру в последний раз, она была в расшитом вручную платье-кимоно, очень модном тогда. Сегодня же она была одета на манер гибсоновской девушки: длинная юбка, белая блузка в голубую полоску с длинными голубыми манжетами, лимонного цвета галстучек и канотье. Со своими заколотыми низко на затылке волосами, длинными ресницами, тонкой талией и румяными щеками она выглядела очень взрослой.
С чего у нас все началось тогда, я толком не помню. С шутливой возни. Но что последовало дальше – помню во всех подробностях. На блузке Эвелин было меньше пуговиц, чем обычно бывает на предметах женской одежды, но слишком много для моих нетерпеливых, неловких пальцев. А потом она просто соскользнула с плеч. Нижние юбки из тонкой ткани совсем не шуршали. Сорочка на ней была просторная, только затягивалась шнурком под нежными округлостями еще не полностью созревших грудей. Освещенные солнцем, они словно источали сияние.
Помню, какими легкими короткими поцелуями мы обменивались поначалу и какими жадными и долгими – потом. Ее панталончики доходили до середины бедра, но были широкие, и моя рука, запущенная под резинку, двигалась там свободно. Удивительно, просто невероятно, но Эвелин не оказала ни малейшего сопротивления.
Об этой тайне – восхитительно теплой, чуть влажной сначала и увлажнявшейся все сильнее в ходе моих исследований; о поразительной мягкости пушковых волос, о непостижимой, захватывающей дух
Прекрасная Дама пришла ко мне сегодня ночью, когда я спал. И когда лейтенанты Малькольм и Садбридж громко храпели всего в трех футах от меня.
Еще не вполне проснувшись, я почувствовал прикосновение ее грудей и, признаюсь, сильно вздрогнул, подумав «крыса». Потом я услышал знакомый фиалковый аромат и ощутил щекой ее щеку. Я открыл глаза и не издал ни звука.
Она стояла рядом с нарами, подавшись вперед, легко касаясь грудью моей руки, тепло дыша мне в шею. Шел проливной дождь, в землянке было прохладно, но меня согревали прикосновения Прекрасной Дамы.
Она была не призраком. Я видел на ее ресницах тусклые отблески света, мерцавшего за приоткрытым пологом из мешковины. Я чувствовал прикосновение ее правой груди к своей голой руке. Обонял аромат ее дыхания.
Прекрасная Дама поцеловала меня. Ее левая ладонь скользнула в расстегнутый ворот моей исподней рубахи. Я помнил Эвелин и всех девушек после нее. Всегда, кроме нескольких случаев с участием профессионалок, соблазнителем был я. Именно я первым запускал пальцы под шелк, хлопок или шерсть.
Но не сегодня ночью. Прекрасная Дама с улыбкой провела длинными тонкими пальцами вниз по моей грубой рубахе и дотронулась до завязок пижамных штанов. Похоже, она почувствовала мое возбуждение. Она снова улыбнулась, наклонилась ко мне и прильнула губами к пульсирующему горлу.
Когда она отстранилась и направилась к выходу, я по возможности тише спустился с нар и последовал за ней. По непонятной причине я вытащил из-под подушки свой дневник и взял с собой – словно он служил доказательством существующей между нами связи.
Малькольм храпел на нижних нарах. Прекрасная Дама едва не задевала его лицо своим полупрозрачным одеянием, когда будила меня. Я удивился, почему он не проснулся от фиалкового аромата. Садбридж спал напротив, на нарах поменьше, отвернувшись к влажной земляной стене. Он даже не шелохнулся.
Прекрасная Дама отодвинула мешковину и поднялась по дощатым ступенькам. Она была не призраком. Мешковинный полог шевельнулся от прикосновения ее руки. Оранжевый огонь артиллерийских зарниц отбросил ее тень на ступеньки. Я вышел из землянки за ней следом.
Она удалялась по окопу, смутная тень, постепенно растворяясь в темноте. Я торопливо натянул ботинки, а когда поднял глаза, она уже слилась с другими тенями там, где траншея круто поворачивает вправо.
– Подожди! – громко сказал я.
