– Должен вам сказать, ребята, – начал он, аристократически растягивая слова, в точности как генерал Шют, – что я чертовски разочарован вами. Чертовски разочарован. – Он похлопал себя стеком по ляжке, обтянутой чистенькой штаниной. – Вам необходимо… э-э… необходимо понять… что вы подвели всех нас. Вот что вы сделали. Просто-напросто подвели всех нас.
Он развернулся кругом, словно собираясь удалиться, но тотчас опять повернулся к нам, приведя в легкое замешательство своих адъютантов, которые тоже двинулись было прочь, словно мы трое на наших тележках и креслах-каталках вызывали у них глубокое отвращение.
– И еще одно, – сказал полковник. – Вам следует знать, что в бригаде один только ваш батальон провалил наступление… один только ваш! И я не желаю слышать никаких жалоб по поводу того, что Тридцать третья дивизия не поднялась в атаку по вашему правому флангу… вы меня слышите? Я не принимаю подобных оправданий. Несостоятельность Тридцать третьей дивизии – позор Тридцать третьей дивизии. Несостоятельность Первого батальона – наш позор. И за него несете ответственность вы, ребята. И я… да, я чертовски разочарован.
Засим он и стайка адъютантов, следующая в кильватере за ним, вернулись обратно в столовую палатку. Оттуда тянуло запахом то ли кекса, то ли каких-то пирожных, выпекавшихся в печах. Мы трое молча сидели и лежали под дождем еще минут десять, пока наконец про нас не вспомнили и не отвезли обратно в палату.
Потом она уютно лежит в кольце моих рук, и мы рассеянно наблюдаем, как угасает огонь в камине.
– Хочешь послушать несколько строк из личного дневника его милости? – шепотом спрашивает она.
Вопрос выводит меня из приятной задумчивости.
– Что? Из чьего дневника?
– Генерала сэра Дугласа Хейга, – отвечает она и улыбается. – Не один же ты ведешь дневник.
Я играю с прядью ее волос.
– Откуда ты знаешь, что пишет генерал в своем личном дневнике?
Проигнорировав вопрос, она закрывает глаза и начинает, словно цитируя по памяти:
– Девятнадцатое августа, суббота. Предпринятая вчера операция увенчалась полным успехом. Наступление происходило на участке фронта длиной свыше одиннадцати километров. Теперь мы удерживаем горный гребень к юго-востоку от Типваля. В плен взяты почти пятьсот вражеских солдат, в то время как батальон, осуществлявший атаку, потерял всего сорок человек! В ходе наступления наши солдаты держались рядом с полосой заградительного огня.
В меркнущем свете камина я смотрю на нее:
– Зачем ты мне это рассказываешь?
Она немного отстраняется, и теперь ее обнаженное плечо напоминает тускло сияющий полумесяц под затененным лицом.
– Я думала, тебе будет приятно знать, что вы внесли свою лепту в успех.
– Мой батальон уничтожен, – шепчу я, решительно не понимая, зачем нам в постели вести разговор о войне. – В одной только роте «С» погибли сорок с лишним человек.
Она легко кивает. Я не вижу ее глаз в тени.
– Но головной батальон потерял всего сорок человек. И захватил несколько сотен ярдов грязи. Генерал сэр Дуглас Хейг доволен.
– В жопу генерала сэра Дугласа Хейга, – говорю я.
Я ожидаю услышать от моей Прекрасной Дамы какое-нибудь потрясенное восклицание, но она шаловливо кладет ладонь на мою голую грудь и заливается тихим смехом.
Стало темнеть раньше. Сегодня ровно неделя, как я очнулся в эвакуационном пункте для раненых.
Я не помню, как выбрался из окопа и возвращался через «ничейную землю». Не помню, чтобы мне кто-нибудь помогал найти эвакуационный пункт. Не помню, как я снял противогазную маску и давился воздухом с остатками ядовитого газа или как получил шрапнельное ранение, превратившее мою правую ногу в пульсирующий сгусток гнойной боли.
Я помню, как приходил в сознание. В первый раз я очнулся в уверенности, что нахожусь в госпитале, но обнаружил, что лежу среди мертвецов. В последний раз, когда я уже был уверен, что лежу мертвый среди мертвецов, я очнулся при свете карбидных фонарей и увидел склонившегося надо мной хирурга. Если он Бог или Дьявол, туманно подумал я, значит Бог или Дьявол носит белый врачебный халат, обильно заляпанный кровью. Архангелы походили на медсестру в белом фартуке, санитара в пенсне и усталого анестезиста в таком же окровавленном халате, как у хирурга.
Потом я почти ничего не помню – разве только смутно припоминаю, как меня привезли сюда двадцать первого. Не помню даже, как лихорадочно писал в дневнике, пытаясь связно изложить обрывочные впечатления.
В жопу генерала сэра Дугласа, в жопу полковника, в жопу Шюта и любого другого, кто исполнен решимости убить меня. Я плюю на них. Я плюю на всех богов. Я плюю на самого Господа Бога.
Проснулся в 3:22, судорожно кашляя, отхаркиваясь и захлебываясь вязкой желтой жидкостью. Пришлось крикнуть сиделку, которая притащилась черепашьим ходом, явно раздраженная, что ее разбудили.
