Сироты вечности полностью

Страшно задыхался. Подумал: «Ну что ж… значит, вот он, конец… ладно, это того стоило… она того стоила». Но потом все подобные рассудительные мысли вылетели из головы, и я судорожно хватал ртом воздух и молотил руками-ногами, как утопающий, каковым, собственно, и являлся. После каждого мучительного вдоха я извергал из себя потоки желтой желчи. Она шла горлом, она шла носом. Перед глазами плясали черные точки, но вожделенное забытье все не наступало, и я метался на койке, давился рвотными спазмами, колотил конечностями по грязному матрасу, точно по воде бездонного океана.

Помню свою последнюю связную мысль: «Умирать вовсе не так легко, как нам пытаются представить… смотри, Толстой, вот как умирают крестьяне!» Потом в палату неторопливо вошел скучающий санитар со шприцом размером с велосипедный насос, мне вогнали в правое легкое толстенную иглу через спину и спустя несколько минут отсосали из него достаточно густой слизи, чтобы я снова смог дышать… более или менее… хотя эти жуткие хлюпающие хрипы наверняка не давали уснуть многим соседям по палате. Они промолчали.

11:15 того же дня

Приходил священник, чтобы дать причастие католикам в нашей палате. Я почти час наблюдал за ним и видел, насколько глубоко и искренне он сопереживает страданиям тяжелораненых. Подойдя к моей койке, он взглянул на табличку с моими данными и увидел прочерк в графе «вероисповедание», но тем не менее остановился и спросил, может ли он что-нибудь для меня сделать. Все еще не обретший способность говорить, я помотал головой и постарался скрыть подкатившие к глазам слезы.

Часом позже врач, ответственный за нашу палату, устало присел на край моей койки.

– Послушайте, лейтенант, – промолвил он голосом не столько суровым, сколько утомленным, – похоже, гангрена отступает. И санитары заверяют меня, что с вашими легкими ничего страшного. – Он протер очки и немного подался вперед. – Если вы думаете, что эти… незначительные боевые повреждения… обеспечат вам приятный отдых в объятиях матушки-Англии… ну что сказать… война продолжается, лейтенант. И я надеюсь, вы вернетесь на фронт сразу, как только мы выпишем вас, чтобы освободить место для какого-нибудь по-настоящему раненного бойца. Вы меня понимаете?

Я хотел просто кивнуть, но вдруг заговорил впервые за время своего пребывания здесь.

– Да, сэр, – прохрипел я сквозь слизь и мокроту, булькающую в глотке. – Я собираюсь вернуться на фронт. Я хочу вернуться на фронт.

Врач нацепил очки на нос и хмуро уставился на меня, словно я неудачно пошутил, а потом потряс головой и продолжил обход палаты.

Я вовсе не шутил. Я говорил правду. Я единственно не мог сказать врачу то, что сегодня утром сказала мне Прекрасная Дама.

Утро, чудесное осеннее утро, и мы завтракаем чаем с круассанами на ее террасе. Она в темной юбке и голубой сборчатой блузе, застегнутой у горла изумрудной брошью. Ее глаза улыбаются, когда она наливает мне чай.

– Мы с тобой некоторое время не увидимся, – говорит она, отставляя серебряный чайник. Кладет мне в чашку один кусочек сахара, как я люблю.

От неожиданности я теряю дар речи, но лишь на несколько секунд.

– Но я хочу… как это… то есть мы должны… – Я осекаюсь, пораженный своим косноязычием. Я хочу сказать ей, что, вообще-то, я поэт, чувствующий и понимающий язык.

Она накрывает ладонью мою руку.

– Так и будет, – говорит она. – Мы еще встретимся. Для меня разлука продлится совсем недолго. Для тебя – чуть подольше.

Я хмурюсь, досадуя на свою тупость.

– Ничего не понимаю, – честно говорю я. – Я думал, наша любовь… должна…

Она улыбается, не убирая ладони с моей руки:

– Помнишь фотографию с картины в гостиной твоей матери?

Я киваю, заливаясь краской. Невесть почему разговор на эту тему кажется чем-то более интимным, чем наша ночная близость.

– Дж. Ф. Уоттс, – говорю я. – «Любовь и Смерть». Там изображена… – я на миг умолкаю, не в силах произнести «ты», – Смерть в облике женщины, и рядом с ней маленький мальчик… Эрос, полагаю. Любовь.

Она легонько водит ногтями по моей руке.

– Тебе всегда казалось, что в картине скрыт какой-то тайный смысл, – чуть слышно говорит она.

– Да.

Я бы хотел сказать что-нибудь умное, но в голове пусто. Тайный смысл картины ускользал от меня тогда, ускользает и сейчас.

Она снова улыбается, но опять без тени насмешки.

– Возможно, просто возможно, там изображена вовсе не Смерть в женском обличье, грозно стоящая над испуганным Эросом, а женская аллегория… – ее улыбка становится шире, – Любви, которая удерживает неугомонного проказника Смерть от злых шалостей.

Я только и могу, что тупо хлопать глазами.

Прекрасная Дама тихо смеется и наливает себе чаю, подняв блюдце с чашкой. Отсутствие ее ладони на моей руке – словно предвестье грядущих зим.

– Но любовь… к кому? – наконец спрашиваю я. – К чему? Какая великая страсть в силах предотвратить смерть?

Ее тонкие брови удивленно приподнимаются.

– Разве ты не знаешь? Ты, поэт?

Я не знаю. О чем и говорю.

Она подается ко мне, и я слышу шорох накрахмаленной льняной блузки и шелка под ней. Ее лицо так близко, что я чувствую тепло ее кожи.