В пустом соборе на главном алтаре лежало несколько пергаментных листов в кожаном переплете. Я раскрыл книжицу и прочел:
Французский эпос одиннадцатого века, известный мне по последнему году колледжа. Я занимался его переводом перед тем, как меня послали убивать маленьких желтолицых людей.
Я положил книгу и крикнул в полумрак собора:
– Что это, девочка, – угроза?
Только эхо откликнулось мне.
На следующей странице я узнал стихи Тибо, тринадцатый век:
Я не сразу вспомнил свой перевод:
– Келли! – крикнул я снова. – На кой мне черт это дерьмо?
Не получив ответа, я вскинул «ремингтон» и выстрелил в витраж с изображением Богоматери напротив алтаря. Когда я вышел, в соборе еще звучало эхо выстрела и падающего стекла.
Книгу я бросил в зыбучий песок, когда ехал назад по дамбе.
Вернувшись домой из больницы после аварии, в которой погиб Алан, я увидел, что Мария опустошила комнату сына. Его одежда, плакаты, ералаш у него на столе, старые модели «Звездного пути», свисавшие с потолка на черной нитке, – ничего этого больше не было. Даже покрывало с лошадкой-качалкой, которое она сшила за месяц до его рождения, исчезло с кровати. Кровать была такая же голая, как стены и шкаф, – точно койка в казарме, ожидающая следующего новобранца.
Но следующий так и не пришел.
Такой же чистке Мария подвергла семейные фотоальбомы, точно этих одиннадцати лет с Аланом не было вовсе. Пропала семейная фотография, стоявшая на комоде в нашей спальне, пропали любительские снимки, прикрепленные магнитами к дверце холодильника. Групповое фото его пятого класса исчезло из ящика стола в кабинете. Снимки первых лет его жизни не лежали больше в коробке из-под обуви. Я так и не узнал, отдала ли она одежду, игрушки и спортивное снаряжение в Армию спасения, не узнал, что она сделала с фотографиями – сожгла или закопала. Она не хотела об этом говорить. Не хотела говорить об Алане. Когда я настаивал, в глазах Марии появлялось упрямое, отстраненное выражение, и я перестал настаивать.
Это произошло летом, после того как я оставил свой последний шестой класс. Алан был на год моложе Келли Дэл, теперь ему было бы двадцать два, он уже окончил бы колледж и искал бы свой путь в жизни. Очень трудно вообразить себе это.
Я проследил ее до самой дороги Трейл-Ридж и оставил джип там, где начиналась тундра. Не было ни дороги, ни каких-либо других следов человека – только тундра, идущая вверх от черты леса. Деревья остались позади и больше не защищали от холода. Когда я проснулся утром в своем горном лагере, мне показалось, что настала поздняя осень. Небо было свинцовое, в долинах, скрывая боковые морены, лежали тучи, к склонам липли прядки тумана.
Ругая себя за то, что не взял перчатки, я сунул руки в карманы куртки. «Ремингтон», тяжелый и холодный, я держал на сгибах локтей.
Миновав последние карликовые деревца, я попытался вспомнить, как называется этот вид растительности.
