– Сэр Исаак уехал и передаёт извинения, что не попрощался лично, – отвечал Лейбниц. – Как я понял, у него очень спешные дела. Доктор Уотерхауз сказал, что подождёт в саду на случай, если вы захотите отрубить ему голову за провал миссии.
– Отнюдь нет! Я пойду поблагодарю его за услугу – а вас жду завтра на корабле!
И Каролина стремительно вышла из комнаты.
– Элиза, – сказал учёный.
– Готфрид, – отозвалась герцогиня.
на следующий день
Лейбниц и Даниель прощаются
– ОНО БЫЛО СОВСЕМ НЕ ТАКИМ слёзным, как могло бы, учитывая, сколько мы с герцогиней знакомы, как много вместе пережили и всё такое, – сказал Лейбниц. – Разумеется, мы будем держать связь через переписку.
Он говорил о вчерашнем расставании с Элизой в Лестер-хаузе, но с тем же успехом его слова могли относиться к их с Даниелем теперешнему прощанию на Лондонском мосту.
– Сорок один год, – проговорил Даниель.
– Я думал о том же! – выпалил Лейбниц чуть ли не до того, как Даниель успел открыть рот. – Сорок один год назад мы с вами встретились на этом самом месте!
Они стояли на островке у опоры моста под Площадью, почти на середине реки, неподалёку от «Грот-салинга», из которого клуб вёл слежку. Однако события эти, всего месячной давности, были в Даниелевой памяти совсем не такими чёткими и выпуклыми, как день в 1673 году, когда прибывший морем из Франции молодой Лейбниц (тогда ещё не барон), с арифметической машиной под мышкой, выпрыгнул из шлюпки на этот самый островок – на
Воспоминания Лейбница были не менее отчётливы.
– Кажется, это было… здесь! – (трогая носком башмака плоский камень на краю острова). – Здесь я впервые ступил на английскую землю.
– Мне тоже так помнится.
– Конечно, если верна концепция абсолютного пространства, то мы оба неправы, – продолжал Лейбниц. – За сорок один год Земля много раз обернулась вокруг своей оси и вокруг Солнца, а Солнце, как все мы знаем, пролетело огромное расстояние. Посему я ступил на берег не здесь, а в каком-то другом месте, оставшемся далеко в межзвёздном вакууме.
Даниель не поддержал разговор. Он боялся, что Лейбниц разразится гневной филиппикой против Ньютона и Ньютоновой философии. Однако Лейбниц отступил и от опасной темы, и от края островка. К ним приближалась шлюпка, которой предстояло доставить учёного на ганноверский шлюп «София». Принцесса Каролина была уже на корабле.
– Что я помню из того дня? Нас заметил и недовольно разглядывал Гук, проводивший землемерные работы на той набережной, – сказал Лейбниц, указывая на берег. – Мы навестили бедного старого Уилкинса, и он возложил на вас огромную ответственность…
– Он велел мне «всё это осуществить».
– Как вы думаете, что старый шельмец подразумевал под «всем этим»?
– Я миллион раз ломал голову, – отвечал Даниель. – Веротерпимость? Королевское общество? Пансофизм? Арифметическую машину? Для Уилкинса всё перечисленное было связано.
– Он провидел то, что Каролина называет Системой мира.
– Возможно. Так или иначе, с тех пор я старался сохранить в голове эту связь: представление, что они должны идти вместе, как скованные цепью узники…
– Жизнерадостный образ! – заметил Лейбниц.
– Сорок лет я занимался одним: смотрел, что из этого отстаёт, и пытался подтягивать. Два десятилетия сильнее всего отставали арифметические и логические машины…
– И потому вы трудились над ними, – подхватил Лейбниц, – за что я вам навеки признателен. Но кто знает? Быть может, поддержка царя и движущая сила машины по подъёму воды посредством огня помогут вывести их вперёд.
– Возможно, – отвечал Даниель. – А теперь – особенно после вчерашнего дня – мне горько, что я от всего отгородился и не уследил за метафизическим расколом, когда ещё можно было чем-то помочь.
– А если бы вы занялись метафизикой, то сейчас, как честный пуританин, корили бы себя за то, что упустили какие-то другие важные вещи.
Даниель хмыкнул.
– Вспомните, в Ньютоне тогда видели главным образом изобретателя нового телескопа, – продолжал Лейбниц. – Уилкинс не мог предвидеть раскола, о котором вы говорите, и не мог поручить вам роль примирителя. Здесь вам не в чем себя винить.
– Однако великую идею пансофизма он видел очень ясно и наверняка хотел, чтобы я поддерживал её, как могу, – сказал Даниель. – И теперь я пытаюсь понять, действовал ли я наилучшим возможным образом.
– Я бы сказал, что да, – ответил Лейбниц, – ибо мы живём в лучшем из возможных миров.
– Надеюсь, что это не так, поскольку, как представляется, моё путешествие из Бостона – в которое, сознаюсь, я пустился не без неких радостных надежд, – завершилось трагедией. И даже не великой трагедией, а чем-то куда более постыдным и жалким.
