– Философы механического склада разбивают всё сущее на атомы, которым приписывают свойства, на их взгляд рациональные, то есть механические: массу, протяжённость, способность соударяться и слипаться, исходя из чего пытаются объяснить притяжение, души и чудеса. Такой подход приводит их к затруднениям. Я же разбиваю всё сущее на монады и приписываю им свойства, которые некоторые назвали бы присущими душе: способность воспринимать, осмысливать свои перцепции, решать и действовать. С помощью монад несложно объяснить всё, представляющее такое затруднение для атомистической философии, – всё, что вы записываете в разряд вегетативного, включая нашу способность мыслить, решать и действовать. Однако трудно объяснить то, что в атомистической философии до идиотизма просто и очевидно. Например, пространство и время.
– Пространство и время! Два мелких упущения, которых никто, вероятно, и не заметит, – проворчал Ньютон.
– Позвольте сказать, что ваша концепция пространства совсем не так логична, как представляется на первый взгляд, – начал Лейбниц, явно выпаливая первый залп очередного длинного аргумента.
Однако, прежде чем он успел продолжить, дверь отворилась. На пороге стоял Иоганн фон Хакльгебер, весьма выразительно держа в руках письмо. За спиной у него, прижав к губам кулак, расхаживала Элиза.
Принцесса Каролина посмотрела Иоганну в глаза и склонила голову набок. Она не сказала «Я же просила меня не беспокоить», но слова эти угадывались так ясно, что все повернулись к Иоганну, ожидая немедленных извинений. Однако тот лишь поднял брови и не двинулся с места.
Каролина закрыла глаза и вздохнула. Ньютон, Лейбниц и Уотерхауз посторонились, пропуская её к двери. Все они разом поняли, что столь значимым могло быть письмо лишь от одного человека: Каролининого тестя, ещё не венчанного короля Англии.
– Доктор Уотерхауз, пожалуйста, возьмите на себя роль моего рыцаря и доведите это дело до конца, – сказала принцесса и вышла.
– Трудноватая задача, – проговорил Даниель, когда дверь за нею затворилась.
– Не такая и трудная, – возразил Ньютон, – если только вы отдадите мне Соломоново золото.
– Еврей, состоящий на службе у царя… – (Даниель не хотел произносить имя «Соломон» из боязни вызвать у Исаака всплеск хилиастических чувств), – определил, что первая партия карт была изготовлена из золота с более чем обычным удельным весом, и распорядился, чтобы
– Тогда как вы объясняете своё воскрешение Енохом Роотом в тысяча шестьсот восемьдесят девятом?
– Что?! – изумился Лейбниц.
– Или, – продолжал Исаак, – из всего написанного Гуком за целую жизнь вы не поверили только этим словам?
– Гук пишет, что Енох дал мне какое-то лекарство и оно помогло.
– Помогло?! Ну и умеете же вы приуменьшить, Даниель!
– Это могло быть что-то… или ничего. Известны случаи, когда якобы умершие люди оживали через несколько минут.
– Я терпеть не мог Гука, – сказал Исаак, – но даже я признаю его самым внимательным наблюдателем из всех, когда-либо живших на земле. Неужто я поверю, что он не сумел отличить живого пациента от умершего?
– Я вижу, что вы тверды в своём убеждении, так какой смысл спорить?
И Ньютон, и Лейбниц расхохотались.
– Что тут смешного? – спросил Даниель.
– Вы заставили нас спорить несколько часов кряду! – воскликнул Лейбниц. – А теперь, когда перед вами поставили трудный вопрос, вы говорите, что не видите в нём смысла.
– Мне нужен лишь маленький образчик, Даниель, – сказал Ньютон. – Не забывайте, что я много лет искал исчезающе малые следы этого вещества в образцах с огромной примесью других, в том числе низких, металлов. Мои методы близки к совершенству. Я не прошу брусок, только унцию или меньше – ошмёток…
– Я сказал вам, что пробирщик Петра взвесил всё до последней унции. Они все учтены. Я могу попросить у него разрешения взять маленький образец, но…
– Нет, – сказал Исаак. – Думаю, открывать свои карты ни мне, ни вам не с руки.
Тут Даниель внезапно вспомнил про кольцо у себя на пальце, подарок Соломона, выплавленный из кусочков того самого золота. Холодок пробежал вверх по руке к затылку, однако Даниель не шелохнулся и не сказал ни слова, надеясь только, что Исаак не заметит, как он весь покрылся мурашками.
– Исаак, – произнёс кто-то. Даниелю пришлось поднять глаза и убедиться, что говорит и впрямь Лейбниц: так невероятно было, что немец назвал Ньютона по имени, без «сэр».
– Готфрид, – отвечал Ньютон неоспоримо.
– Тридцать семь лет назад я приехал сюда инкогнито, чтобы предложить вам союз. Это было через два года после того, как я разработал исчисление бесконечно малых, только чтобы понять, что всего лишь шёл по вашим стопам. Мне подумалось, что у нас могут быть и другие общие интересы и что, объединившись, мы достигнем большего и быстрее. Даниель меня поддержал.
– Я отлично помню и случай, и случника, – сказал Исаак, – и его слабость к игре с лучинами.
