– Он умер, – объявляет Мальборо. – А если он сюда явится, мы его застрелим. А если он всё равно выживет, мы отправим его в Каролину. Ибо, как мне сообщают, ты, Боб, не единственный из Шафто начал новую жизнь и подался в земледельцы.
Боб наконец подходит к палатке.
– Странный поворот судьбы, – бормочет он, – но справедливый.
– Это как?
– Правильно Джеку, Джимми и Дэнни пахать землю после того, сколько они напахали в политике.
– Если ты собираешься так шутить, – говорит Барнс, – оставайся-ка лучше под дождём.
– Я СНОВА ИХ ВИДЕЛ, Томба! Сразу как солнце взошло над морем, распогодилось, я поглядел на запад и увидел их, красные в рассветных лучах. Горы. Ждут нас, как печёные яблоки на противне.
Томба лежит ничком на мешке сухого лапника, который заменяет ему постель, как и другим батракам на плантации мистера Икхема. Спина его (не первый раз) исполосована бичом. Джимми Шафто вытаскивает из ведра мокрое тряпьё, выжимает и кладёт Томбе на раны. Томба открывает рот, чтобы закричать, но не издаёт ни звука. Дэнни продолжает говорить, чтобы его отвлечь.
– Неделя быстрым шагом. Меньше, если украсть лошадей. Столько мы продержимся. А в горах полно дичи.
– Индейцев тоже полно, – говорит Томба.
– Томба! Глянь, как тебя разукрасили, и скажи, неужто индейцы хуже надсмотрщика.
– Хуже никого нет, – признаёт Томба. – Но я не смогу идти быстрым шагом семь дней.
– Ладно, дождёмся, пока рубцы заживут. Тогда и сбежим.
– Ребята, вы ничего не поняли. Тогда будет что-то ещё. Надсмотрщик знает, как сломить человека. Особенно чёрного. Сперва я не понимал, теперь вижу. Он со мною не так, как с другими. Гляньте на мою спину и скажите, что это не так.
Солнце бьёт в щели между брёвнами, стена напротив – в параллельных огненных полосах. Снаружи роется свинья, подкапывает их жилище, но её нельзя прогнать или съесть: свинья – гордость и отрада надсмотрщика. Издалека доносятся его крики:
– Джимми? Дэнни! Джимми? Дэнни! Куда вы запропастились, черти!
– Ухаживаем за товарищем, которого ты засёк до полусмерти, скотина, – бормочет Джимми.
– Вы у меня все станете красношеими, – повторяет Томба любимую присказку надсмотрщика. – Поработаете на солнышке и станете. Все, кроме негра – у него шея не покраснеет, пока хорошенько не отлупцуешь.
Все трое знают, что реднеками – красношеими – называют в этих краях белых батраков, потому что в поле шея загорает сильнее всего.
Он упирается руками и встаёт на четвереньки. Потом опускает голову, так что сбитые в жгуты чёрные волосы метут пол – у него плывёт перед глазами.
– Джимми? Дэнни! Джимми? Дэнни! Вы что, кормите своего ручного негра? – Надсмотрщик методом исключения вычислил, где они, и теперь идёт к хижине.
– Ты прав, – говорит Томба. – Он решил меня сегодня доконать. Пора распаковывать узлы.
– Значит, распаковываем, – говорит Дэнни.
Он разрывает мешок, на котором перед тем лежал. Оттуда вываливается длинный свёрток. Джимми быстро сдёргивает верёвки, и они с Дэнни вдвоём принимаются за работу: Дэнни держит свёрток на руках, Джимми разматывает холстину. Томба хлопает рукой по стене хижины, ища, за что уцепиться, и встаёт.
– Их здесь нет, маса! – кричит он. – Здесь нет никого, кроме бедного Томбы!
– Врёшь, скотина!
Надсмотрщик рукояткой бича распахивает дверь. Он застывает в дверном проёме, ничего не видя после яркого света. Однако он слышит неожиданный звук извлекаемых из ножен слабоизогнутых клинков: длинного и короткого. Возможно, даже различает непривычные для Каролины отблески солнца на узорчатой стали.
– Только не говори, что сделаешь из нас красношеих, – говорит Дэнни. – Ты ведь с этим пришёл?
– Что?! За работу, дармоеды! Не то разукрашу вас почище Томбы!
Надсмотрщик входит в хижину и заносит бич для удара, но опустить не успевает: булатный клинок рассекает воздух рядом с его ухом, ампутированная плеть падает на земляной пол. Томба, пошатываясь, выходит наружу и закрывает дверь. Он щурится на несколько акров земли; Томба знает, что она красная, но видит её серой, потому что мир перед его глазами сделался чёрно-белым. За полем – большой белый дом. Батраки долбят землю мотыгами. Надсмотрщик за спиною Томбы непривычно тих. Может, его глаза привыкли к темноте, и он понял, что заперт в тесном пространстве с двумя разъярёнными самураями.
– Шея краснеет не только от солнца, – замечает Дэнни. – И вот как это делают в Нагасаки!
Следует быстрая череда звуков, которых Томба не слышал давно, но прекрасно помнит. Кровь течёт из-под стены в ямку, вырытую свиньёй надсмотрщика. Привлечённая запахом, свинья подходит, нюхает и начинает лакать.
Джимми и Дэнни выбегают из хижины. Дэнни вытирает клинок о штанину и прячет в ножны. Джимми кричит другим батракам:
– Сегодня у вас выходной! А когда мистер Икхем вернётся из Чарльстона и спросит, как так вышло, скажите, что это сделали красношеие ронины! И что мы ушли туда!
Он остриём вакидзаси указывает на Дикий Запад. Потом убирает меч в ножны и поворачивается к товарищам.
– В горы, ребята.
