– После того, как мёртвое тело срезали с виселицы, – продолжает Барнс, – кучка смутьянов подняла его на руки. Я послал солдат отнять тело. Смутьяны рассеялись, предварительно бросив его…
– На землю?
– Нет, своим товарищам. Те, увидев приближающихся солдат, перекинули тело дальше в толпу. Это происходило на удивление слаженно. Мне пришлось взобраться на эшафот, чтобы посмотреть, где тело. Оно словно плыло, как лист в бурном потоке, подпрыгивая и крутясь, но всё время в одну сторону: прочь от меня.
Исаак вздыхает. Теперь он выглядит на все свои семьдесят один.
– Прошу, избавьте меня от дальнейших поэтических описаний и скажите прямо: где вы последний раз видели тело Джека Шафто?
– Примерно на восточном краю горизонта.
Исаак смотрит непонимающе.
– Толпа была настолько огромна, – поясняет Барнс.
– Вы совершенно уверены, что с виселицы его сняли уже мёртвым?
– Если позволите, сэр, на ваш вопрос ответить несложно! – вмешивается Иоганн фон Хакльгебер. – Всякий, кто был сегодня утром в Ньюгейте, скажет, что Джек вышел в немыслимо дорогом парчовом костюме, а карманы его топорщились от монет. Все это, разумеется, предназначалось Джеку Кетчу в уплату…
– За быстрое повешение, чтобы петля сразу сломала шею, – говорит Исаак. – И прекрасно! Пусть толпа зароет его где-нибудь на кладбище для бездомных!
– Да, – подхватывает Даниель, – самое место для такого негодяя. А у нас новый король, сильный банк, надёжная государственная монета, все труды натурфилософов и изобретателей – прекрасное начало новой Системы мира.
Иоганн фон Хакльгебер с сомнением глядит на Мальборо, который близок к тому, чтобы схватиться на шпагах с каким-то немецким герцогом.
– Ничего, ничего, – успокаивает Даниель. – Это тоже входит в Систему.
Ведь Время, приложась К движенью, даже в Вечности самой Все вещи измеряет настоящим, Прошедшим и грядущим.
ноябрь 1714
Ганновер
БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ, стоя по колено в золоте, говорили бы о нём, но только не эти два эксцентричных барона.
– И он вылез из портшеза, с виду совершенно здоровый, – заканчивает Иоганн фон Хакльгебер.
Он садится на пустую бочку. Лейбниц сел чуть раньше, кряхтя и морщась от подагры. Они под домом Лейбница, в погребе для съестных припасов. Бутылки с вином, бочки с пивом, репу, картошку и корзины с рыгающей кислой капустой вынесли и раздали бедным, освобождая место для бочек совершенно иного рода. Лейбниц, не доверявший теперь никому в Ганновере, держал их закрытыми до приезда Иоганна. Последний час Иоганн откупоривал бочки, вытаскивал золотые пластины и складывал их аккуратными стопками.
– По вашему рассказу выходит, что его оживили эликсиром жизни, – говорит Лейбниц.
– Я думал, вы в такое не верите. – Иоганн указывает на золотые пластины.
– Я мыслю об этом иначе, чем он, – говорит Лейбниц, – но допускаю, что монады, определённым образом организованные, способны творить то, что нам представляется чудесами.
– Теперь у вас волшебного золота – сколько душе угодно. Если вы хотите вылечить подагру или…
– Жить вечно?
Иоганн теряется. Вместо ответа он берёт лом и начинает вскрывать следующую бочку.
– Подозреваю, что некоторые из нас и впрямь живут вечно, – говорит Лейбниц. – Например, ваш якобы двоюродный дед и мой благодетель, Эгон фон Хакльгебер. Или, как его ещё называют, Енох Роот. Допустим, Енох может посредством манипуляций с тончайшим духом лечить болезни и продлевать жизнь. Чего он добился? Изменило ли это что-нибудь?
– Едва ли, – говорит Иоганн.
– Едва ли, – повторяет Лейбниц. – Кроме того, что он время от времени дарит несколько незаслуженных лет тем, кто иначе бы умер. Наверное, в последние тысячелетие-два Енох не раз себя спрашивал, какой в этом толк. Очевидно, он принимает живое участие в судьбах натурфилософии, старается всячески ей способствовать. Зачем?
– Потому что алхимия его не удовлетворяет.
– Надо думать, да. Теперь смотрите, Иоганн: сэр Исаак алхимическими средствами получил несколько лет земного существования, но не приобрёл ни нового счастья, ни новых знаний. И это ещё одна подсказка, почему алхимия не удовлетворяет Еноха. Вы говорите, что я мог бы при помощи Соломонова золота продлить себе жизнь. Но это, очевидно, не та цель, к которой толкают меня Енох Роот и Соломон Коган. Напротив! Они оба стремятся прибрать всё Соломоново золото к рукам, чтобы оно не досталось тому единственному, кто знает, что с ним делать: Исааку Ньютону! Мне в мои лета браться за алхимию, плавить эти пластины, варить эликсир… чтобы повторить историю доктора Фауста? И с тем же плачевным результатом в последнем акте.
– Мне больно видеть, что Ньютон торжествует, а вы угасаете здесь, в Ганновере.
