– Соломоново золото у меня, а не у него. Вот оно, торжество. И я ему не рад. Нет, подражать Ньютону было бы не победой, а капитуляцией. Если я его переживу, то не за счёт противоестественных эликсиров долголетия. Мы должны приложить все усилия, чтобы логическая машина была построена.
– В Санкт-Петербурге?
– Тогда и там, где могущественному правителю угодно будет её построить.
– Я закажу прочные деревянные ящики, – говорит Иоганн, – и велю доставить их сюда. Я сам спущусь в этот подвал, собственными руками уложу пластины и заколочу ящики так, чтобы и мысли не возникло, будто в них что-нибудь ценнее старых заплесневелых писем. После этого вы сможете отправить их в Санкт-Петербург или куда захотите одним росчерком пера. Однако если то, что мне сообщают из России, верно, царь сейчас занят другим и вряд ли доведёт дело до конца.
Лейбниц улыбается.
– Вот почему я сказал: «Тогда и там, где могущественному правителю угодно будет её построить». Если не царь, значит, это сделает кто-то другой после моей смерти.
– Или после моей, или после смерти моего сына, или после смерти моего внука, – говорит Иоганн. – Человеческая натура такова, что, боюсь, это случится не раньше, чем способности логической машины потребуются для войны. А такое трудно вообразить.
– Тогда растите вашего сына и вашего внука, если они у вас будут, людьми с богатым воображением. Внушите им, как важно заботиться о пыльных старых ящиках в Лейбниц-архиве. Кстати…
– Принцесса Уэльская, – говорит Иоганн, поднимая руку, – получив новые земли и титулы, стала необычайно властной особой. Она строго приказала мне жениться. Моя дражайшая матушка её поддержала. Умоляю хоть вас не начинать.
– Хорошо, – говорит Лейбниц, выдержав уважительную паузу. – Наверное, это был очень тягостный разговор.
– Куда более тягостный, чем я ожидал, – говорит Иоганн. – И я рад, что он позади, а не впереди. Я буду время от времени приезжать в Лондон, танцевать с нею на балу, пить чай с матушкой и помнить. А потом возвращаться в Ганновер и жить своей жизнью.
– А что они поделывают? Какие вести от двух великих дам?
– Они в Европе, – говорит Иоганн. – Восстанавливают отношения с кузенами после войны.
Версаль
НАД ВОДОЙ РАЗНОСИТСЯ резкий звук. Дикие гуси с криком взлетают в воздух. Звук повторяется, и одна птица падает на берег. Пудель плывёт к ней. Гладь пруда идёт V-образными волнами, почти точным отражением гусиного клина наверху. Слышен звон разбитого стекла, женский вскрик. Двое мужчин смеются.
Щит из срубленных и связанных веток рывком отодвигается в сторону. За ним барка: плавучая засада. В ней еле-еле помещаются два охотника, но роскоши – на двух королей. Как только заграждение из палок и мёртвых листьев убрано, становятся видны позолоченные барельефы с изображением Дианы и Ориона. На золочёных походных стульях сидят двое, у каждого в руках непомерно длинное ружьё. Оба помирают от хохота – так им смешно, что пуля разбила окно.
Один из них очень старый, розовый, оплывший, наполовину погребён в мехах, которые соскальзывают, когда он заходится от смеха. Старик ловит горностаевую муфту, чтобы не свалилась за борт.
–
Второму лет шестьдесят с гаком, он энергичен, но не проворен. Видно, что от множества пережитых на веку приключений у него всё болит, ломит, тянет, хрустит, ноет и щёлкает. Он шаркает на другую сторону палубы и отодвигает второй маскировочный щит, впуская утреннее солнце и выпуская застоялый воздух. За это время он успевает составить фразу на ломаном французском:
– Будь она ранена, она бы ещё кричала. Она просто напугана.
– Думаю, вы поразили цель в Трианон-су-Буа, где обитает моя невестка Лизелотта.
– Небось вся из себя важная особа? – говорит тот, что помоложе. – К такой и подойти страшно. Может, скажете ей, как мне стыдно?
– И как же вам стыдно?
– Ну и ехидный же вы, Луй! Скажите, Лизелотта знакома с герцогиней Аркашон-Йглмской?
– Ещё бы! Сколько интриг они вдвоём провернули! Вероятно, завтракают вместе, пока мы тут разговариваем.
– Тогда, может, Элиза и передаст мои извинения. В любом случае она говорит по-французски лучше вас.
– Хо-хо-хо! – заходится король. – Вам так кажется, потому что вы от неё без ума. Я вижу.
Кто-то ломится через кусты у пруда.
–
Его собеседник поворачивается и тянется к щиту, но замирает и, кривясь, запрокидывает голову.
– Дьявол!
– Что, снова шея? – участливо спрашивает король.
– Такой адский прострел – никогда прежде не было. – Он трогает больное место, снова морщится и начинает поправлять шёлковый платок.
– Вам следовало беречься виселицы.
– Я берёгся, пока мог, но там было дело сложное.
Она появляется на берегу. Одна её рука поднята, большой и указательный палец сведены колечком.
– Доброе утро, Джек.
