– А по тому, что кроме хорошей кости у меня есть ещё и зубы, вы можете заключить, что я вообще не употребляю сахара. Наше единственное оружие против нежелания знать – истории. Истории, которые собираете и записываете вы один. В ящике под лестницей у меня хранится стопка писем примерно такого содержания: «Я не видел в системе рабства ничего дурного, однако ваша книга раскрыла мне глаза. Хотя почти все рассказы в ней слезливы и однообразны, один растрогал меня до глубины души; я перечитываю его вновь и вновь и понимаю всю гнусность, всю бесчеловечность рабства…»
– Какой? Какой из рассказов так тронул читателей? – завороженно спросил Даппа.
– То-то и оно, Даппа: они пишут о разных рассказах, каждый о своём. Такое впечатление, что, если представить публике достаточно много историй, почти любой найдёт ту единственную, которая говорит
– Значит, то, что мы делаем, подобно стрельбе картечью, – произнёс Даппа. – Некоторые пули поразят цель, но неизвестно какие – так что выпустим их побольше.
– Картечь имеет свои достоинства, – кивнула Элиза, – но ведь корабль ею не потопишь?
– Да, миледи.
– Так вот, мы выпустили достаточно картечи. Большего мы ей не добьёмся. Теперь, Даппа, нам нужно ядро.
– Один невольничий рассказ, который тронет всех?
– Да. Вот почему меня не огорчает, что вы не собрали в Бостоне ещё картечи. Разумеется, обработайте то, что у вас уже есть, и пришлите мне. Я напечатаю. Но потом – никакого рассеянного огня. Примените свои критические способности, Даппа. Найдите тот невольничий рассказ, который будет больше, чем просто душещипательным. Тот, что станет нашим пушечным ядром. Пора топить невольничьи корабли.
Вечер того же дня
Даниель и Даппа в клубе «Кит-Кэт»
– Я СОВЕРШЕННО УВЕРЕН, что за нами наблюдают, – сказал Даниель.
Даппа рассмеялся.
– Вот почему вы так старались сесть лицом к окну? Думаю, за всю историю клуба никому ещё не приходило желание смотреть на этот проулок.
– Можете обойти стол и сесть рядом со мной.
– Я знаю, что увижу: множество вигов пялятся на дрессированного негра. Почему бы вам не обойти стол и не сесть рядом со мной, чтобы вместе полюбоваться голой дамой на этой удивительно большой в длину и маленькой в высоту картине?
– Она не голая, – резко отвечал Даниель.
– Напротив, доктор Уотерхауз, я различаю в ней неопровержимые признаки наготы.
– Однако назвать её голой – неприлично. Она одалиска, и это её профессиональный наряд.
– Может быть, все взгляды, которые, по вашему мнению, устремлены на нас, в действительности прикованы к ней. Картина новая, от неё ещё пахнет лаком. Пожалуй, нам лучше было сесть под тем пыльным морским пейзажем. – Даппа указал на другое длинное и узкое полотно, изображавшее голландцев за сбором съедобных моллюсков на очень холодном и неуютном берегу.
– Мне случилось видеть вашу встречу с герцогиней Аркашон-Йглмской, – признался Даниель.
– «Де ля Зёр» – менее официально, – перебил Даппа.
Даниель на мгновение опешил, потом скроил кислую мину и покачал головой.
– Мне непонятно ваше веселье. Напрасно я заказал вам асквибо.
– Я слишком долго на суше – видимо, меня слегка укачало.
– Когда вы отплываете в Бостон?
– Значит, переходим к делу? Мы намеревались отплыть во второй половине апреля. Теперь думаем в начале мая. Что вам нужно оттуда забрать?
– Работу двадцати лет. Надеюсь, вы обойдётесь с ней бережно.
– Что это? Рукописи?
– Да. И машинерия.
– Странное слово. Что оно означает?
– Простите. Это театральный жаргон. Когда ангел спускается на землю, душа воспаряет на небеса, извергается вулкан или что-нибудь ещё невероятное происходит на подмостках, люди за сценой называют машинерией различные пружины, рычаги, тросы и прочее оборудование, посредством которого создаётся иллюзия.
– Я не знал, что у вас в Бостоне был театр.
– Вы ошибаетесь, сэр, бостонцы бы такого не допустили – меня бы выслали в Провиденс.
– Так как же у вас в Бостоне оказалась машинерия?
– Я употребил слово иронически. Я построил там машину – вернее, за рекой, в домишке между Чарльстауном и Гарвардом. Машина не имеет ничего общего с театральной машинерией. Её-то я и прошу забрать.
– Тогда мне нужно знать, по порядку: опасная ли она? Громоздкая? Хрупкая?
– Отвечаю по порядку: да, нет, да.
– В каком смысле опасная?
– Понятия не имею. Однако она станет опасной, только если повернуть заводной рычаг и дать ей пищу для размышлений.
– В таком случае я буду держать заводной рычаг у себя каюте и по мере надобности бить им пиратов по голове. И я запрещу команде вести с вашей машинерией разговоры, кроме самых безыскусных: «Доброе утро, машинерия, как здоровье? Не ноет ли в сырую погоду коленный вал?»
– Я бы посоветовал упаковать детали в бочки, переложив соломой. Ещё вы найдёте тысячи прямоугольных карточек, на которых написаны слова и числа. Их тоже надо упаковать в водонепроницаемые бочонки. К тому времени, как вы доберётесь до Чарльстауна, Енох Роот, возможно, это уже сделает.
