— Ошибся⁈ — лекарь захохотал, но смех его был резким, истеричным и совершенно невеселым. — На четырех людях⁈ Одновременно⁈ Я тридцать лет учусь и практикуюсь! Я видел сотни случаев заражения! Это нельзя спутать ни с чем! Это нельзя «перерасти» или «переспать»! Их должно было разорвать изнутри прорастающими корнями! Они должны были сгнить заживо! А они… — он снова ткнул пальцем в сторону сторожки, — … они абсолютно здоровы! Выглядит так, будто их… будто их вычистили изнутри!
Он набросился на Эдварна, схватив его за рукав запачканной рукой.
— Что вы сделали? Какое зелье дали? Какое колдовство применили? Говори!
Эдварн спокойно, но твердо освободил свой рукав.
— Никакого колдовства, мы просто наблюдали. Может, ваша «неизлечимая» болезнь не так уж и неизлечима? — его тон был нарочито медленным и слегка насмешливым, и это сводило лекаря с ума.
Мужчина отшатнулся, будто его ударили. Его взгляд метнулся на меня, на остальных членов отряда, ища хоть какую-то зацепку, хоть тень вины или знания в наших глазах. Но мы были каменными изваяниями.
— Это невозможно… — прошептал он уже почти бессмысленно, отступая. — Этого не может быть…
И в этот момент к группе подошел новый человек. Его появление было неслышным, как всегда, но пространство вокруг сразу же сжалось, наполнившись напряжением иного, более серьезного порядка.
Капитан Горст остановился в паре шагов от нас, его холодные глаза скользнули по истеричному лекарю, по невозмутимому Эдварну, по нам, замершим в почтительном, но готовом ко всему молчании. Он ничего не спрашивал. Он уже все видел и, похоже, все понял.
Лекарю не нужны были приказы. Увидев капитана, он, запинаясь и путаясь в словах, начал выпаливать свою историю.
— Капитан! Они… они здоровы! Полностью! Все! Заражение… оно исчезло! Следов нет! Я не понимаю… такого не бывает! Это… это какое-то чудо или… или страшная ошибка, но…
Горст поднял руку, и лекарь мгновенно умолк. Капитан же не сводил глаз с Эдварна.
— Объясни. — коротко приказал он.
Эдварн вытянулся в струнку. Его отчет был образцом военной краткости и уклончивости.
— Группа Крона была помещена в карантин. Находясь под наблюдением, жалоб не изъявляли. Самочувствие визуально улучшалось. Лекарь констатировал отсутствие признаков заболевания. Все.
Горст выслушал его, не моргнув и глазом. Его лицо было маской, но он знал, что Эдварн лжет. И Эдварн знал, что капитан знает. Но это была ложь, прикрытая железной дисциплиной и круговой порукой всего отряда. Оспаривать это всерьез значило взрывать всю систему управления здесь и сейчас, чего Горст, прагматик до мозга костей, делать не стал.
Он медленно перевел взгляд на дверь сторожки.
— Крон здесь?
— Так точно. — кивнул Эдварн.
Капитан, не говоря больше ни слова, направился к двери. Мы расступились, пропуская его, и он исчез внутри.
Минуты, что он провел внутри, показались еще дольше, чем осмотр лекаря. Мы слышали приглушенные голоса — ровный, холодный бас Горста и более низкий, уставший голос Крона. О чем они говорили, разобрать было невозможно.
Наконец дверь открылась снова. Первым вышел капитан, его лицо по-прежнему ничего не выражало. Он сделал шаг вперед, затем обернулся к дверному проему, откуда выходил Крон.
— Карантин снят, можете отдыхать. — бросил Горст через плечо Эдварну. — Получите паек и оставайтесь здесь до утра. Завтра всех вас ждет подробный допрос в штабе.
Потом его взгляд, тяжелый и неумолимый, упал на Крона, который замер на пороге.
— А к тебе, — голос капитана стал тише, но от этого лишь опаснее, — у меня появилось гораздо больше вопросов, Крон.
Вечерняя прохлада сменилась ночной стужей, но наш лагерь, окутанный плотным одеялом тишины и тревожного ожидания, пережил её без происшествий. Ни вылазок тварей из Леса, ни внутренних конфликтов. Даже воздух, казалось, замер в неподвижности, затаив дыхание перед грядущим бурей, которая неизбежно должна была грянуть. Рано или поздно.
Я спал урывками, мой сон был чутким и нервным, как у зверя, прислушивающегося к малейшему шороху в ночи. Мысли то и дело возвращались к Мимио. Его теплое, едва ощутимое присутствие было слабым утешением. Он спал, восстанавливаясь, и теперь я чувствовал эту связь острее. Тонкую, как паутинка, нить, по которой пульсировал едва уловимый ручеек энергии. Медленный, слишком медленный. Беспокойство за него глодало меня изнутри, но поделать я пока ничего не мог.
Едва первые признаки зари начали размывать черную краску ночи, окрашивая горизонт в грязно-серые, сизые тона, я уже был на ногах. Тело ныло приятной, знакомой усталостью, но в этой усталости была и сила. Сила, которая требовала выхода, требовала закалки и роста.
Ещё вчера, осматривая лагерь, я заметил в стороне, за линией повозок, нечто, отдалённо напоминающее тренировочную площадку. Несколько полуразвалившихся соломенных манекенов, вкопанное в землю бревно для ударов, перекладина для подтягиваний и даже импровизированную полосу препятствий из ям и насыпей. Видимо, здесь кто-то когда-то пытался поддерживать форму. Сейчас это место было пустынно и заброшено.
