– Нет – после того, как ты посмотрел на меня в Палермо, – ответила она. – С того дня я готовила себя для тебя.
Тури потянулся поцеловать ее полные губы цвета красного вина, и на этот раз Джустина не отстранилась. Его поразила сладость ее рта, сладость ее дыхания и податливость собственной плоти. Впервые в жизни Гильяно чувствовал, что тело его тает и уплывает куда-то. Он задрожал, и Джустина откинула пуховое одеяло, чтобы он мог лечь рядом с ней. Затем перекатилась на бок, чтобы он обвил ее руками, и они слились воедино; на ощупь ее тело не было похоже ни на одно другое, которые он когда-нибудь трогал. Она прикрыла глаза.
Тури Гильяно поцеловал ее губы, ее закрытые глаза, а потом ее груди с кожей такой тонкой, что жар плоти едва не обжег ему рот. Он был потрясен ее запахом, таким сладким, не тронутым тяготами жизни, таким далеким от смерти. Провел рукой по ее бедру, и от шелковистости ее кожи удар электричества пробежал от его пальцев к паху и выше, до самой макушки. Изумленный, Тури громко рассмеялся. Но тут Джустина провела рукой у него между ног, совсем легонько, и он в буквальном смысле едва не лишился чувств. Он занимался с ней любовью страстно и одновременно нежно, и она возвращала его ласки сначала медленно и робко, а потом с такой же страстью. Они занимались любовью весь остаток ночи, практически не говоря между собой, издавая лишь короткие стоны и восклицания; когда забрезжил рассвет, Джустина, усталая, провалилась в сон.
Она проснулась к полудню – и обнаружила, что громадная мраморная ванна наполнена прохладной водой; ведра с водой стояли и возле раковины. Тури нигде не было видно. На миг Джустина испугалась, что осталась одна, потом вступила в ванну и вымылась. Выйдя, обтерлась огромным жестким коричневым полотенцем и побрызгалась духами из одного из флаконов, стоявших возле раковины. Покончив со своим туалетом, надела дорожное платьице – скромное, темно-коричневого цвета – и белый свитер на пуговицах. На ногах у нее были удобные мягкие туфли.
На улице припекало майское солнце, но горный ветерок охлаждал воздух. Возле столика на треноге горел костер, и у Гильяно был готов для нее завтрак – поджаренные ломти деревенского хлеба, холодная ветчина и немного фруктов. Там же стояли кружки с молоком, налитым из металлического бидона, обернутого листьями.
Рядом никого не было, поэтому Джустина бросилась к Тури в объятия и страстно поцеловала. Потом поблагодарила за то, что он приготовил завтрак, но и упрекнула – надо было ее разбудить, чтобы она сделала это сама. Где это видано, чтобы мужчина, сицилиец, занимался такими вещами!
Они поели, сидя под солнышком. Вокруг них, словно заколдованные, возвышались полуразрушенные стены замка, а сверху нависали развалины башни со шпилем, выложенным мозаикой из разноцветных камешков. Ворота украшал дивной красоты норманнский портал, и сквозь него видна была алтарная арка часовни.
Они прошли через внутренний двор и двинулись к оливковой роще и зарослям диких лимонных деревьев за ней. Под ногами у них расстилался ковер из цветов, которые пышно укрывают всю Сицилию, – асфодели, воспетые греческими поэтами, розовые анемоны, фиолетовые гиацинты, алые адонисы, которые по легенде некогда окропили кровь возлюбленного Венеры. Тури Гильяно обнимал Джустину за плечи; ее волосы и тело купались в цветочных ароматах. В гуще оливковой рощи она повалила его на цветочный ковер, и они занялись любовью. Стайка бабочек, желтых с черным, покружила над ними, а потом упорхнула в бесконечное лазурное небо.
В свой третий и последний день они услышали далеко в горах эхо выстрелов. Джустина встревожилась, но Гильяно успокоил ее. Он постарался, чтобы за эти три дня ничто ее не напугало. Нигде не держал оружия – не только при себе, но и вообще на виду, спрятав его в часовне. Ничем не выдавал настороженности, и людям своим приказал не показываться на глаза. Однако вскоре после выстрелов в замок явился Аспану Пишотта со связкой окровавленных кроличьих тушек через плечо. Он швырнул их к ногам Джустины и сказал:
– Приготовь-ка их для своего мужа, это его любимое блюдо. А если сбегут, у меня есть еще штук двадцать.
Он улыбнулся ей, и Джустина принялась свежевать и потрошить тушки, а Пишотта направился к Гильяно. Вдвоем они присели у обрушившейся арки.
– Ну, Тури, – сказал Аспану, ухмыляясь, – стоила она того, чтобы мы рисковали жизнью?
Гильяно ответил спокойно:
– Я – счастливый человек. Теперь расскажи, что за двадцать кроликов ты подстрелил.
– Патруль Луки, при полной выкладке, – ухмыльнулся Пишотта. – Отловили их на подходе к замку. Два броневика. Один въехал на наше минное поле и сгорел дотла – как, наверное, сгорят сейчас кролики у твоей жены. Второй расстрелял весь боезапас по скалам и унесся назад в Монтелепре. Конечно, они вернутся утром, с подкреплением. Так что лучше бы тебе убраться сегодня ночью.
– На заре отец Джустины приедет за ней, – сказал Тури. – Ты все организовал для нашего маленького собрания?
– Да, – ответил Пишотта.
