Ферра никогда не винил Гильяно. Он знал, что бойня в Джинестре потрясла его до глубины души, повергла в скорбь и терзала до сих пор. Казеро услышал это от жены, которая часами сидела у Марии Ломбардо, пока та рассуждала о своем сыне. Как они все были счастливы до того ужасного дня много лет назад, когда Тури подстрелили
Несколько лет Казеро пытался разобраться, что в действительности произошло при Портелла-делла-Джинестра. Может, пулеметчики Пассатемпо случайно допустили ошибку, выбирая угол стрельбы? Или сам Пассатемпо, из простой кровожадности, перестрелял этих людей потехи ради? Не могло ли это быть заговором против Гильяно? Что, если в горах засел другой отряд, стрелявший из пулемета, который не подчинялся Гильяно, а был прислан, к примеру, «Друзьями друзей» или даже сицилийской тайной полицией? Казеро не списывал со счетов никого из подозреваемых, за исключением Тури Гильяно. Потому что, если тот виновен, это значит, что весь его мир рушится. Он любил Гильяно, как родного сына. У него на глазах тот вырос из мальчика в мужчину и ни разу не проявил ни жестокости духа, ни порочности и злобы.
Поэтому Казеро Ферра держал глаза и уши открытыми. Он угощал спиртным других тайных членов банды, которых пока не бросили в тюрьму к полковнику Луке. Ловил обрывки разговоров между «Друзьями друзей», живущими в городке, которые иногда заходили в таверну выпить вина и перекинуться в карты. Однажды вечером он подслушал, как они со смехом обсуждают визит Зверюги и Дьявола к дону Кроче – мол, при доне оба они превращаются из чудищ в сущих ангелов. Ферра призадумался и, с чисто сицилийской паранойей, сразу догадался, о ком речь. Пассатемпо и Стефан Андолини где-то виделись с доном. Пассатемпо крестьяне прозвали Скотиной, а Фра Дьяволо была бандитская кличка Андолини. Но с какой стати им встречаться с доном частным порядком, в его доме в Виллабе, расположенном так далеко от горного лагеря банды? Казеро послал своего сына-подростка в дом Гильяно с экстренным сообщением, и два дня спустя его самого пригласили в горы. Там он рассказал Гильяно свою историю. Тот не проявил никаких эмоций и только взял с него клятву молчать. Больше Ферра известий от него не получал. И вот теперь, спустя три месяца, Гильяно снова вызывал его, и Казеро рассчитывал узнать, чем все закончилось.
Гильяно находился с бандой высоко в горах, вне досягаемости армии Луки. Казеро Ферра поехал к нему ночью, и в заранее договоренном месте его встретил Аспану Пишотта, чтобы проводить в лагерь. Добрались они лишь на рассвете, и их уже ждал горячий завтрак – вкуснейший, накрытый на складном столике с белой скатертью и серебряными приборами. Тури Гильяно был в белоснежной шелковой рубахе и коричневых кожаных брюках, заправленных в начищенные коричневые сапоги; волосы его были только что вымыты и тщательно причесаны. Никогда еще он не выглядел таким красавцем.
Пишотту отпустили, и Гильяно с Ферра уселись завтракать вместе. Казалось, Тури что-то гложет. Он сказал формально:
– Хочу поблагодарить тебя за информацию, которую ты сообщил. Я все проверил и знаю, что это правда. И это очень важно. Но я послал за тобой, чтобы поговорить на совсем другую тему. Наверняка она станет для тебя сюрпризом; надеюсь, я тебя не оскорблю.
Ферра изумился, но все-таки вежливо ответил:
– Ты никогда не оскорбишь меня, ведь я стольким тебе обязан.
На это Гильяно улыбнулся – той самой открытой, искренней улыбкой, которую Ферра помнил за ним с детства.
– Слушай меня внимательно. Разговор с тобой – мой первый шаг. Если ты не дашь согласие, дальше я не пойду. Забудь о том, что я – главарь банды; я обращаюсь к тебе как к отцу Джустины. Ты знаешь, что она красива; наверняка толпы парней обивают порог твоего дома. И я уверен, что ты со всей строгостью блюл ее добродетель. Признаюсь, подобные чувства я испытываю первый раз в жизни. Я хочу жениться на твоей дочери. Если ты скажешь «нет», я никогда больше об этом не помяну. Ты останешься моим другом, а твоя дочь всегда будет под моей особой защитой. Если ты дашь согласие, я спрошу твою дочь, как ей такая мысль. Если она откажется, с делом будет покончено.
Казеро Ферра был настолько потрясен, что едва смог вымолвить: «Дай подумать, дай подумать». Долгое время он хранил молчание. Потом заговорил – с глубоким уважением:
