Смерть Гильяно сокрушила дух народа Сицилии. Он был их вождем, их защитой от богачей и знати, от «Друзей друзей» и христианско-демократического правительства в Риме. Избавившись от него, дон Кроче Мало задавил остров своим «оливковым прессом», выжимая для себя состояние в равной мере из богачей и бедняков. Когда правительство собралось построить дамбы и обеспечить сицилийцев дешевой водой, дон Кроче взорвал тяжелую строительную технику, предназначавшуюся для их возведения. Он контролировал все источники воды на Сицилии; дамбы с дешевой водой противоречили его интересам. В период послевоенного строительного бума связи и умение вести переговоры обеспечили дону лучшие участки под застройку по выгодным ценам; потом он продал их втридорога. Любой бизнес на Сицилии обязан был платить ему дань. Нельзя было продать и артишока на рынке в Палермо, не заплатив дону Кроче несколько
За два года после смерти Гильяно пятьсот тысяч сицилийцев, преимущественно молодые мужчины, уехали в эмиграцию. В Англии они становились садовниками, мороженщиками и официантами в ресторанах. В Германии трудились на полях, в Швейцарии помогали поддерживать безупречную чистоту улиц и собирать часы с кукушками. Во Франции работали на кухнях и в парках частных особняков. В Бразилии вырубали леса. Некоторые подались даже в заснеженную Скандинавию. И были, конечно, редкие счастливчики, которых Клеменца нанимал служить семейству Корлеоне в США. Их считали самыми удачливыми. Так Сицилия превратилась в край стариков, детишек и женщин, овдовевших в результате вендетт. Каменные городки больше не поставляли поденных рабочих в богатые поместья, и богачи страдали тоже. Один дон Кроче процветал.
Гаспара «Аспану» Пишотту судили и приговорили к пожизненному заключению в тюрьме Уччардоне. Однако все понимали, что вскоре он получит помилование. Пишотта беспокоился лишь о том, как бы в тюрьме его не убили.
Правительство медлило с амнистией, и он послал дону Кроче записку, где говорилось, что, если его не помилуют немедленно, он обнародует сведения о договоренности банды с Треццей и о том, как новый премьер вместе с доном Кроче устроили бойню при Портелла-делла-Джинестра.
В утро назначения Треццы премьер-министром Италии Пишотта проснулся в восемь часов. У него была большая камера, заставленная растениями в горшках и украшенная вышивками, которыми он увлекся во время заключения. Яркий шелк успокаивал его; разглядывая вышивки, Аспану часто вспоминал об их детских годах с Тури Гильяно и любви друг к другу.
Пишотта приготовил себе кофе и выпил его. Он очень боялся, что его отравят, поэтому все, что попало в эту чашку, было доставлено ему семьей. Тюремную еду он давал сначала попробовать ручному попугаю, которого держал в клетке. На крайний случай на полке у него, вместе с отрезами шелка и принадлежностями для вышивания, стояла большая бутыль оливкового масла. Пишотта надеялся, что, если быстро проглотит масло, яд не подействует или начнется рвота. Прочих видов покушений он не опасался – его очень хорошо охраняли. К дверям камеры допускались только те посетители, личность которых он одобрил, а сам Аспану из камеры не выходил. Он терпеливо подождал, пока попугай попробует завтрак и переварит его, а потом и сам позавтракал – с большим аппетитом.
Гектор Адонис вышел из своей квартиры в Палермо и сел в трамвай до тюрьмы Уччардоне. Февральское солнышко уже пригревало, хоть и было раннее утро; он пожалел, что надел черный костюм с галстуком. Однако ему казалось, что по такому случаю следует одеться официально. Гектор коснулся важного клочка бумаги в нагрудном кармане пиджака, надежно спрятанного на самом дне.
Он ехал по городу, и призрак Гильяно летел рядом с ним. Адонису вспомнилось, как однажды утром у него на глазах взорвался трамвай, полный
