Стоит ли описывать все эти путешествия, когда ты сидишь у себя в квартире, на диване, а по ящику хоккей? Да, бессмысленное занятие.
Путешествие Витька к атоллу Молден – это другая жизнь: небо не то, море вокруг, люди рядом странные. Но самому Витьку эта новая жизнь не казалась новой. Ему казалось, что он в какой-то странной очереди сидит, в поликлинике, а вокруг люди со своими хворями, и его доктор тоже примет, надо просто дождаться.
И он дождался. Встреча оказалась совершенно неожиданной. На атолле Молден Арболор должен был забрать четырех пассажиров – французских биологов, проводивших на острове исследования. Кроме них там не было никого. Витек решил остаться.
Французы показали ему, где есть бочки с дождевой водой, подарили одеяла и запас мыла, Арбалор сунул пачку крупы и сумку со старым инструментом. На Витька смотрели как на безумного, но никто не отговаривал.
Молден. Людей здесь нет, только птицы – атолл считается птичьим заповедником. Витек не знал, что атолл в 1825 году открыл двоюродный брат поэта Байрона. Не знал он и о том, что в 1956 году англичане испытывали здесь водородную бомбу, что последние островитяне покинули Молден в 1980 году. С тех пор сюда приезжали изредка лишь ученые.
Витек остался один. Крик птиц его не раздражал. От солнца он укрытие нашел – конструкция, которую с натяжкой можно назвать зданием, удобствами не обладала, но Витьку внутри понравилось.
С водой сложнее – ее осталось мало, и Витек решил до первого дождя экономить. Искал какие-нибудь плоды, забирался на редкие пальмы, кричал, бегал и купался. Потом понял, что с купанием надо быть поосторожней, да и с едой тоже.
Перспективы Витька не пугали. Его пугали скорее воспоминания, которые становились все более размытыми и далекими. Танька иногда снилась, но больше частями, точнее одной своей частью.
На третий день Витек обнаружил остатки древних полинезийских храмов: ходил, смотрел на разрушенные стены и не чувствовал ничего таинственного. А когда его напугала маленькая ящерка, внезапно выскочившая из-под камня, древние постройки и вовсе потеряли очарование.
На четвертый день пошел дождь.
Лики Е
Водитель автобуса Егорушка славился многоликостью. На проспекте Ударников он мог быть Егорушкой-рубаха-чё-парнем, а в районе Малой Охты становился упертым постструктуралистом, для которого любая реальность, включая остановки, сводилась к дискурсу, ну а так как дискурс для Егорушки был интерпретацией его самого, пассажирам приходилось выскакивать из автобуса на ходу. И все равно его любили. Егорушка пользовался колоссальной популярностью. На Ириновском проспекте он развлекал пассажиров громкими неаполитанскими песнями, от чего у всех в автобусе сразу начинали виться волосы. Новочеркасская превращала Егорушку в добродушного альпиниста-неудачника, а площадь Александра Невского – в миниатюрного японца. Эти трансформации происходили за счет мелких ухищрений, которые Егорушка впитал с молоком и другими напитками еще в подростковом возрасте. Егорушка мимикрировал, преображался, изворачивался и сворачивался, он блистал и очаровывал.
Егорушка находил новые образы также и к праздничным датам. Причем он обращал внимание пассажиров на праздники не слишком известные. Например, когда 3 мая наступал День кондитера, он жонглировал эклерами на остановках. На следующий день, 4 мая, Егорушка пугал окружающих криками «Пожар!» по случаю Международного дня пожарных. 5 мая, в Международный день акушерства Егорушка очень убедительно изображал появление жизни – зрители радостно хлопали и пропускали нужную остановку.
Громкие, большие праздники Егорушка, наоборот, игнорировал. Он старался отвлечь пассажиров от привычного, очевидного, постоянно напоминал о том, что мир велик и прекрасен, и что его можно без проблем уместить между Полюстровским парком и Лиговским проспектом.
Серые уродливые многоэтажки на маршруте Егорушки превращались в гигантские красные термитники, из которых вылезают оперные жирафы и легкомысленные филологи. Облезлая остановка выпрыгивала из своей сущности и в один момент оказывалась эстрадой, где каждый мог вырастить волосы на груди, как у Энгельберта Хампердинка. Пакеты из «Перекрестка» взлетали в небо огромными белыми чайками, распевающими неприличные куплеты. Кошки и собаки провожали автобус Егорушки троекратным «Hello!», а торговцы шаурмы выходили на проезжую часть и танцевали сиртаки, чувствуя родство с Пелопоннесом.
Кстати, по поводу шаурмы… Егорушка пропагандировал шаурму и заворачивал в нее все, что попадало под руку – лук, говядину, помидоры, сыр, овсянку, салфетки, проездные билеты, дорожные знаки, шатающихся эскимосов, демонстративное потребление и даже трансцендентализм.
