Жена Фан-Лера набросила на меня длинный козий мех до самых пят, игравший в этих местах роль верхней одежды, но я была благодарна и за это. Я уже чувствовала, что простудилась: у меня болело горло и ломило затылок. Это помимо того, что вчера мне до крови разбили лицо и я не знала еще, что из этого выйдет. Словом, мне было необходимо как можно скорее добраться до цивилизованного жилья, переодеться и согреться. Я была уверена, что Констанс мне не откажет.
Кляча, запряженная в телегу, не проявляла особой резвости, а Фан-Лер, погонявший ее, был так же нетороплив, как и его лошадь. В Гран-Шэн мы насилу притащились в восемь часов утра. Констанс, которая еще спала, была разбужена и вышла мне навстречу в пеньюаре.
Увидев меня, она даже попятилась.
– Боже! Что с вами такое?
Я не выдержала, потеряла самообладание и прокричала почти в истерике:
– Что! Что! Он выгнал меня, вот что! Избил и выгнал! Вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь подобном?
Констанс приложила палец к губам, взглядом умоляя меня не говорить об этом при служанках. Я понимала, что она права. Подавив рыдания, я уже спокойнее проговорила:
– Пожалуйста, Констанс, дайте несколько монет тому болвану, который привез меня сюда.
– Не беспокойтесь об этом. Я все улажу. Что вы еще хотите, дорогая?
Я попыталась улыбнуться.
– Честно говоря, я не хочу ничего, кроме ванны и теплой постели, а то от всего случившегося у меня уже голова раскалывается.
8
Проснувшись вечером, после десяти часов беспробудного сна, я долго лежала неподвижно, чувствуя себя на редкость усталой и разбитой. Вся правая щека у меня горела, лицо отекло, разбитые губы распухли. Мне даже говорить сейчас было бы трудно. Саднило горло и, ко всему прочему, у меня был жар. Еще бы – пройти полураздетой под ноябрьским дождем!
Тихо вошла Констанс, поставила передо мной поднос с какой-то едой.
– Вы проснулись уже? Поешьте. Это придаст вам сил.
Она принесла горячее вино и печенье. С трудом приподнявшись, я стала вяло есть, не чувствуя ни малейшего аппетита. Констанс внимательно смотрела на меня, потом, словно не выдержав, воскликнула:
– Он сошел с ума! Он очень сильно вас ударил! Как мужчину! У вас лицо прямо почернело. Надо будет сделать примочки.
– Да, надо… Мне даже трудно представить, сколько всего еще надо будет сделать.
Я благодарно пожала руку Констанс. Если бы не она, мне вообще некуда было бы идти. До Сент-Элуа было слишком далеко
– Он был в ярости, – сказала я, пытаясь хоть чем-то оправдать Александра. – Он не контролировал себя.
– Все равно. – Констанс была сейчас на редкость упряма. – Благородные люди не должны бить женщин. Все это… все это слишком жестоко для вас!
Что-то в тоне графини меня насторожило. Сейчас она была возмущена даже больше, чем утром. С чего бы это?
– Констанс, вы что-то скрываете?
– Я не скрываю. Я ищу слова, чтобы деликатнее высказаться.
– Что-то произошло? – спросила я тревожно.
– Два часа назад приезжал ваш главный конюх – его, кажется, зовут Люк – и…
– Что же?
– Он привез ваши вещи.
– Вещи? Какие вещи?
– Не могу сказать точно. Похоже, это ваши платья и драгоценности.
Она хотела добавить еще что-то, но я прервала ее:
– Нет, Констанс. Не надо меня утешать. Я сама во всем виновата.
– Да, но даже преступник имеет право на прощение.
– Не знаю, – пробормотала я с мукой в голосе. – Не знаю, чем все это закончится. Мне так жаль! Это все так глупо!
Констанс постояла надо мной еще немного, потом сделала шаг к двери.
– Сюзанна, там, рядом с вами, стоит стакан со снотворным. Вам нужно много спать. Вы больны. У вас сильная простуда. Пожалуйста, постарайтесь не плакать.
Она бесшумно вышла. Я застонала, переворачиваясь на бок, и прикусила костяшки пальцев.
Неверная жена. Даже сейчас мне казалось странным, что эти слова могут быть отнесены ко мне. Разве можно было обвинять меня в неверности, если мое сердце и моя любовь всегда принадлежали Александру? Разве сам он не знает, как мало значит тело?
Конечно же, я понимала, что виновата. Я сделала ему больно. Но разве можно требовать от человека безупречности и совершенства? Я ведь сделана не из камня, а он так надолго оставлял меня одну. Разве для меня нет оправдания? Да, я забеременела, и это всегда считалось позором. Но разве моя вина в том, что Бог устроил женщину иначе, чем мужчину, и то, что для него проходит бесследно, создает неудобства для нее? К тому же я столько вытерпела, чтобы избавиться от всех нежелательных последствий.
Я корила и проклинала себя за глупость, но все-таки, рассуждая здраво, допускала, что меня стоило хотя бы выслушать. Не так уж страшна моя вина, чтобы нельзя было понять причин, мною руководивших. Я была готова на что угодно, лишь бы убедить его, что я не хотела ни унизить его, ни причинить ему боль. Но он не хотел слушать ни одного моего слова. Он выгнал меня. Более того, выгнал в уверенности, что у меня была связь с Клавьером, с буржуа, и что это ради него я ездила в Париж.
