Это было как удар по лицу. Зачем же он так резко поменял тон? Зачем беспричинно намекает на то, что я претендую на какое-то отношение к его семье? Я, впрочем, уже почти привыкла к таким выпадам. Мой голос, когда я заговорила, был просто ледяным:
– Я останусь, но вовсе не потому, что мне приятно видеть кого-либо из вашей семьи. Я останусь только ради герцога. Надеюсь, то, что он говорил о детях, – правда?
–– Я не меняю своего слова.
– О каком слове вы говорите – том, которое дали раньше, или теперешнем?
Он холодно произнес:
– О слове, которое я дал отцу. Мы еще обсудим с вами условия.
– Вас все еще терзает желание отомстить мне посильнее, – сказала я, усмехнувшись, на миг забыв о том, в каком он сейчас состоянии в связи с болезнью отца.
Не отвечая, он взялся за звонок.
– Вам сейчас приготовят комнату.
– Только ту, в которой я жила раньше, – предупредила я.
– В той комнате может жить только герцогиня.
Сверкнув глазами, я произнесла:
– Отлично. Стало быть, я имею на нее все права.
Его лицо исказилось.
– Вы что, пользуетесь тем, что я из-за отца вынужден терпеть вас в этом доме?
– Я намерена воспользоваться всем, что есть в моем распоряжении, – парировала я холодно. Презрение в его голосе меня уже не задевало.
Он неторопливо произнес:
– Как я вижу, вы стали нахальны.
Я устало и безразлично проговорила:
– Ради Бога, вспомните о том, сколько времени я провела в дороге и распорядитесь, наконец, насчет комнаты. А что касается вашего мнения обо мне, то оно уже давно меня не интересует.
Может быть, целую минуту длилось молчание. Я не поднимала голову и, в сущности, равнодушно ждала, что же он решит. Если он не пустит меня в мою комнату, я ни на какую другую не соглашусь: просто уеду и не буду унижаться. И, честно говоря, мне даже стало легче, когда я подумала, что ни от кого сейчас не завишу и сама решаю свою судьбу.
– Хорошо, – сказал он. – Будет по-вашему.
Не сказав ни слова, я поднялась и, подобрав подол, направилась к лестнице.
Утром весь замок проснулся от истошного визга сиделки, которая обнаружила, что старый герцог умер во сне. Я слышала переполох за дверью, крики, беготню служанок. Потом, видимо, властная Анна Элоиза пресекла эту панику и взяла все в свои руки. Суета затихла. Все пошло, похоже, так, как бывает в подобных случаях.
Я пребывала в сомнениях: показываться мне или нет? Пожалуй, стоило выбрать первое, но мне была так неприятна мысль о встрече с теткой и деверем, о том, как мне все станут давать понять, что я здесь лишняя, что я осталась в комнате и никуда не выходила. Маргарита приносила мне новости. Она привела в порядок мое черное платье, а потом мы вместе занялись приготовлением траурных нарядов для близняшек.
Несмотря на то, что пора эта в целом была горестная и скорбная, я не могла не чувствовать радости и счастья, встретившись, наконец, со своими детьми. Если близняшек я видела хоть на Рождество, то с Филиппом я была разлучена уже шестой месяц. Он почти не узнавал меня и называл мамой лишь потому, что верил на слово Маргарите. Я расцеловала его с ног до головы и, не желая с ним расставаться, не спускала его с рук. Даже когда мы мастерили наряды, он сидел и играл у моих ног.
– Как ты думаешь, мне следует остаться на похороны? – вполголоса спросила я у Маргариты.
– А ваш муж – он разве ничего вам насчет этого не сказал?
– Ничего. Все очень неопределенно, Маргарита.
Она пытливо смотрела на меня. Не скрывая горечи, я добавила:
– Больше всего я боюсь не угадать, чего он от меня ждет. Вдруг он увидит меня и спросит: что, мол, вы здесь делаете? Я больше не желаю слышать таких вопросов.
– Да нет, – сказала она уверенно. – Все будет не так. Уж на этот раз вы должны остаться – потому хотя бы, что бедный старик просил вас об этом.
Она перекрестилась и негромко пробормотала молитву.
Филипп вдруг громко заплакал, испугав нас обеих. Я бросилась к нему; он протягивал мне пальчик и заливался слезами.
– Что такое? Что с тобой, мой мальчик, мой ребенок? Ты ушибся? Поранился? Сам укусил себе пальчик?
Последнее, кажется, было самым вероятным, потому что Филипп заплакал громче и такая обида отразилась на его личике, что я схватила его в объятия, вытерла ему слезы, тысячу раз поцеловала укушенный пальчик.
– Все? Уже не больно, ведь правда? Мама поцеловала, и уже не может быть больно. Мама сделает все, лишь бы мой маленький, мой ангелочек, мой милый мальчик не плакал!
Филипп, всхлипывая, затих, уткнувшись мне в грудь. Я гладила его волосы и что-то шептала на ухо. Маргарита тронула меня за плечо:
– Мадам! Мадам, голову-то поднимите!
Вздрогнув, я поглядела туда, куда она указывала подбородком. В проеме двери стоял Александр и смотрел на меня. Похоже, он созерцал всю эту сцену.
