– Вы хотите заставить меня вернуться к нему? – вскричала я, даже приподнимаясь в кресле.
– Нет.
Сжав руку в кулак, он разъяренно произнес:
– Не могу утверждать, что мне удастся забрать у него Филиппа, но внучек он мне отдаст – рано или поздно, это только вопрос времени. Я добьюсь специального эдикта короля, если будет нужно. А уж этому он не сможет противиться.
– Вы думаете? У него тоже есть вес в роялистских кругах.
– Он слишком военный, Сюзанна, а я в некотором роде дипломат. Каким бы влиянием этот человек ни обладал, ему вряд ли удастся встретиться с королем, а я, быть может, увижу Людовика XVIII уже в августе.
Поглядев на меня, он уже мягче спросил:
– Ну, разве я когда-нибудь давал пустые обещания? Я выполню все, что сказал. Девочки вернутся к вам. А развод… я сам теперь желаю вашего развода.
Я слушала его, чувствуя, как воскресает во мне надежда. То, что Александр разрешил мне видеться с детьми, – этого все-таки было мало. Я нуждалась в большем. Я хотела, чтобы дети всегда были со мной. Теперь я думала, что это не так уж невозможно. Когда-то отец пообещал мне, что добьется для Жана имени де ла Тремуйля, и добился.
– Да, но Филипп, – пробормотала я неуверенно. – Он ведь такой маленький.
– Филиппа я вам не обещаю, дорогая. Пожалуй, будь у меня сын, я бы никому его не отдал. А Филипп – единственный наследник дю Шатлэ. К сожалению, надо что-то оставить и этому роду. Хотя, признаю, я не уверен, что человек, поднимающий руку на аристократку, может дать своему сыну достойное воспитание.
Я сдавленным голосом спросила:
– А что мы будем делать потом? Добиваться развода?
– Если вы оба будете этого добиваться, вас разведут.
Придвинув свое кресло к моему, чуть наклонившись вперед, отец сразу взял деловой тон и поведал о своих планах. Они состояли из бесконечных поездок, в которые он непременно включал и Жана. Но самым невероятным оказалось то, что за услуги, оказанные французскому трону, мой отец был награжден небольшим поместьем в графстве Йоркшир – это был подарок короля Англии. Стало быть, мы теперь имели постоянный источник дохода – наш, принадлежащий только нам. Отныне через банк в Руане мы каждый год будем получать переведенные из Англии пятьдесят тысяч ливров.
– Значит… значит, Жан теперь не беден? – переспросила я, не веря своим ушам. – Значит, он владеет не только Сент-Элуа?
– Сент-Элуа всегда на первом месте, – поправил меня принц. – Тем более когда у нас есть деньги для его восстановления. Но, конечно же, он теперь будет служить в армии не за жалованье. Это уже не будет иметь для него значения. Я переписал поместье на его имя.
После недолгой паузы принц добавил:
– Вы теперь тоже стали состоятельной женщиной. Ведь деньгами Жана до тех пор, пока ему не исполнится двадцать один год, распоряжаетесь вы.
– Я распоряжусь ими только ему на пользу, – прошептала я с улыбкой. – Я попытаюсь отстроить Сент-Элуа. Я думаю, еще лет шесть-семь – и он станет почти таким, как прежде.
Он осторожно сжал мою руку.
– Знаете, Сюзанна, вы только теперь становитесь настоящей.
– Как это?
– Настоящей дамой из нашего рода – решительной, сильной, гордой. Раньше, честно говоря, я не так был в этом уверен.
Ничуть не обиженная, я рассмеялась:
– Что поделаешь, даже я взрослею, отец.
Я ощутила, как воскресло между нами трепетное чувство родства – как тогда, когда шесть лет назад мы расставались в замке Шато-Гонтье. В нашу прошлую встречу такого чувства не было. А вот теперь мы были объединены – общим будущим, общими интересами, общими взглядами. А Жан? Любовь к нему объединяла нас сильнее всего.
Чуть хмурясь, отец вдруг спросил:
– Что же все-таки случилось с вами в Париже, Сюзанна?
Я вздрогнула, мгновенно уяснив, что он имеет в виду. Вопрос можно было истолковать так: что за любовник у вас там был – любовник настолько исключительный, что вы из-за него подвергли риску свой брак?
– Эти россказни, касающиеся Клавьера, я уже слышал. Я знаю, что это неправда. Но правды, кроме вас, не знает никто.
– Да, не знает, но…
Назвать имя Талейрана казалось мне немыслимым. К тому же разве само имя что-то значило? Я в замешательстве пробормотала:
– Отец, это был дворянин, весьма, впрочем, незначительный, и я не считала его достойным большого внимания. Можно сказать, все случившееся – сущее недоразумение. Не спрашивайте меня больше об этом.
– Я больше ничего не спрошу, потому что уверен, что вы не способны совершить ничего недостойного вас.
Я медленно встала, обошла кресло отца и вдруг сделала то, что не делала никогда в жизни, – наклонившись, ласково обняла, обвив его шею руками, коснувшись губами его щеки. Мне впервые пришло в голову, что уже не он, а я в какой-то мере должна беречь его. Он ведь уже стар. А я приношу ему сплошные хлопоты. Я прошептала, каждой клеточкой тела ощущая, как мне радостно видеть его:
– Спасибо.
Он коснулся рукой моего локтя.
– За что вы меня благодарите, Сюзанна?
Я с улыбкой произнесла:
– За то, что вы вернулись. Когда я увидела вас, я поняла, что собираются мои сторонники, мои верные рыцари – вы и Жанно.
Он ласково потрепал меня по щеке:
