«Почему его так интересует семейство Бонапартов? – подумала я не без досады, удаляясь.– Пусть Жозефина заведет хоть десять любовников – что ему за дело? Почему он так заботится о чести этого корсиканца?»
Даже Талейран был сейчас занят, и я не могла с ним поговорить. Уже смеркалось. Гости понемногу покидали берег, направляясь к дому. Оттуда доносился шум и, видимо, там действительно происходило что-то веселое. А я почему-то чувствовала, как все сильнее охватывает меня тоска.
Чего-то не хватало мне… Общения, ласки, тепла. Ощущение чего-то запретного, смутно желаемого мучило меня. Я ступила на мост и пошла вперед, сама не зная, куда направляюсь. Может быть, к той прелестной башенке в виде руины, поставленной в излучине озера на пригорке среди сосняка. Всех этих людей – гостей Клавьера – я просто не могла видеть. Как на грех, поместье в Ренси своим воздухом, растительностью немного напоминало Белые Липы, и мне стало еще тоскливее. Я подняла голову и, глядя на звезды, подумала о том, что отдала бы все на свете, лишь бы избавиться от этой тоски и одиночества, мучивших меня уже много месяцев.
Я женщина… В конце концов, у меня есть желания. Они, может быть, греховны, но они есть, и противиться им я устала. Александр пренебрег мною. Он выбрал войну, а не меня. Война ему нужнее. Теперь он вернется, но вернется ли он к прежней Сюзанне? Моя душа теперь была полна обиды и ожесточения. За два с половиной года брака с герцогом я не так уж часто удостаивалась его внимания. Мною уже было подсчитано: он был со мной семь месяцев во время свадебного путешествия и шесть месяцев после рождения Филиппа. Остальное время я коротала одна. И это – счастье?
Слезы закипали у меня на глазах. Александр отсутствовал так долго, что я почти перестала ждать. Что-то перегорело у меня в душе – по крайней мере, так я думала нынче. А если он вернется, это не значит, что надолго. Он не послушает меня и снова выкинет какую-нибудь штуку. Его снова захотят арестовать. Я знала, что так будет. Он поступит лишь так, как считает нужным, даже если будет знать об усилиях, приложенных мною тут, в Париже.
А если вспомнить о леди Мелинде, то можно и вовсе загрустить. Я смахнула слезы с ресниц, и в этот миг чья-то рука осторожно коснулась моего плеча.
Я обернулась и, увидев Талейрана, облегченно вздохнула.
– Ах! Вы так напугали меня!
– Этого я хотел меньше всего…
Лицо его было задумчиво, холодные голубые глаза казались в сумерках темными. Мне показалось, он любуется мной.
– С вас бы, друг мой, писать сейчас картину… – Оборвав сам себя, он спросил: – Как я понимаю, все получилось?
– Да. Если бы я рассказала вам, Морис…
– Вы мне многое расскажете, но сперва давайте отметим нашу удачу.
– Чем же?
– А вот тем, что у меня в руках.
Я только теперь заметила, что он пришел с бутылкой шампанского и двумя бокалами. Вокруг было совершенно безлюдно. Местность была очаровательна, как сама поэзия, а воздух казался по-майски томным. Где-то заливались соловьи.
– Согласна, – сказала я.
–– Ну так пойдемте выпьем.
Он посторонился, пропуская меня чуть вперед, и мы направились к скамейке под одной из арок моста. К вечеру становилось чуть прохладнее. Шампанское шипело и пенилось в бокалах.
– Выпьем за вашего мужа, Сюзанна, – предложил Талейран.
В его голосе мне почудилась скрытая ирония. Да и вообще этот тост казался мне невозможным в данный момент. Я поспешно произнесла:
– Нет, Морис, это не подходит. Придумайте что-нибудь другое.
С легкой усмешкой он произнес:
– Тогда выпьем за здоровье мадам Грант. Идет?
– О да, – сказала я, поднося бокал к губам.
Вино не принесло облегчения, как я на то надеялась, а, наоборот, усилило возбуждение, обострило чувства. Мы долго молчали, но это молчание не было неловким. Какое-то предчувствие, ожидание повисло между нами. Талейран не сводил с меня глаз, и легкая дрожь пробежала у меня по спине.
– Послушайте, – сказал он наконец, беря меня за руку. – Мне кажется, вы очень опечалены. Что с вами?
В его взгляде было столько теплоты, что я произнесла, вздохнув почти страдальчески:
– Морис, если бы вы знали, как я одинока.
– Друг мой, вы не созданы для одиночества.
– И тем не менее обречена на него. Такова воля рока.
Улыбаясь, он произнес:
– С роком надо бороться.
– Увы, господин министр. Этому искусству я не обучена.
Его взгляд, устремленный прежде на мои губы, скользнул ниже, на грудь. Я ощутила, как мне становится жарко. Он смотрел на меня дерзко, но, однако, в этом не было ничего грубого. Его взгляд не шокировал меня и не смущал, но волновал.
– Дорогая моя, той, что наделена вашими достоинствами, нечему учиться. Желать – значит владеть.
Я метнула на него застенчивый взгляд из-под дрогнувших ресниц, и сама не заметила, как с моих губ кокетливо сорвалось:
– Такому человеку, как вы, Морис, я готова поверить.
И опять какая-то неопределенность повисла между нами.
Бокалы вновь были наполнены. Мне казалось, с каждой секундой становится все жарче. Шампанское ударило в голову, туманило рассудок. И соловьи пели так сладко…
– Вы были так добры ко мне, Морис.
