Я невольно улыбнулась, узнав, какую заботу проявляет министр о моем внешнем виде. Я знала, что голубой цвет он любит больше всего. Действительно, почему бы мне не сделать ему приятное? Тем более что у меня есть одно великолепное платье, сшитое совсем недавно.
Я утерла слезы и пошла отдавать соответствующие распоряжения. «Все-таки, – решила я, – следует смотреть в будущее. Надо две вещи забыть, а одну исполнить. Забыть о Ле Пикаре и леди Мелинде. Исполнить свою задачу до конца. Именно об этом и стоит сейчас думать».
А потом меня ждет Бретань и только Бретань. Одно это слово было огромным утешением.
5
Карета быстро мчалась по дороге, петляющей между ярко зеленеющими хлебами. Утром был дождь, но, хотя земля высохла, в воздухе оставалась прохлада – очень приятная в нынешний жаркий май. Голубые цветы льна и васильки мелькали то тут, то там на обочине. Ласточки с писком реяли над полями. Солнце было мягкое, ласковое – как раз для пикника.
Мне, впрочем, было все равно, удастся этот пикник у Клавьера или не удастся. Я ехала туда лишь затем, чтобы продемонстрировать банкиру мою дружбу с министром, да еще потому, что Талейран сообщил мне, что, возможно, на приеме будет сам Баррас. Это позволяло надеяться, что все будет решено именно сегодня. Ради этого стоило поехать даже к Клавьеру.
– Нам сразу станет ясна обстановка, – произнес Талейран, мягко пожимая мне руку, которую я вот уже полчаса не отнимала. – Мы оглядимся вокруг и поймем, удался ли тот шантаж, который вы замыслили. С вашей стороны это было рискованно – грозить Клавьеру мной, в то время как я ни о чем подобном не думал.
Внимательно присматриваясь к нему, я сделала вывод, что Морис сегодня не в духе. Он вел себя любезно, как и прежде, но что-то напряженное было в его обращении. Он говорил со мной и в то же время думал еще о чем-то.
– Вас что-то тревожит? Скажите мне, – попросила я.
Пожав плечами, он медленно рассказал о том, как на днях обнаружил, что его собственный секретарь играет роль шпиона в министерстве и приставлен к нему, Талейрану, кем-то из директоров. Министр давно подозревал, что кто-то доносит на него, и был настороже. Он и предположить не мог, что доносчиком является сам секретарь.
– И что же вы сделали с ним? – спросила я.
– О, дорогая моя, что же я мог сделать? Я вызвал его, пожурил, выплатил ему жалованье и уволил.
– По крайней мере, он не нанес вам большого вреда?
Талейран усмехнулся.
– Друг мой, у меня дело поставлено солидно. То, что я имею причины скрывать, известно только мне и никому другому.
Помолчав, он с раздражением добавил:
– Черт бы побрал этих господ директоров. Я таких вещей не прощаю.
Эта фраза прозвучала довольно зловеще, и я даже слегка пожалела «господ директоров», предвидя, что в недалеком будущем они станут жертвами коварства Талейрана.
– Мне очень жаль, Морис… – сказала я искренне. – Впрочем, если говорить честно, господа директоры куда больше теряют, чем приобретают, враждуя с вами.
Талейран улыбнулся, поднося мою руку к губам.
– Надеюсь, это верное замечание, друг мой. Боюсь только, я наскучил вам, говоря все время о своих делах на службе.
– Это напрасные опасения. Не знаю, верите ли вы мне, но благодарность, которую я к вам испытываю, переросла в симпатию, и меня волнует все, что касается вас. Я искренне желаю вам добра. Вы мне нравитесь. За эти шесть месяцев вы меня просто очаровали.
– Вы смелы в выражениях, милая Сюзанна.
Легкое смущение повисло между нами. Чуть покраснев и уже слегка сожалея о том, что высказала то, что чувствовала, я отвернулась к окну. Мы как раз проезжали Роменвиль. Моя рука лежала в руке Талейрана, довольно сильной, несмотря на далеко не исполинское телосложение министра; и я вдруг снова почувствовала какое-то легкое волнение, охватывающее меня. Сердце забилось чаще. Я напряглась, пытаясь перебороть себя, и в то же время понимала, что не хочу делать этого. Я хотела поддаться чувствам. Рядом со мной был человек – единственный в Париже – с которым я вела себе искренно, который был мне очень симпатичен, который понимал меня. Мне с ним было неимоверно легко и приятно. Порой я всем существом тянулась к нему, не понимая даже толком, чего именно хочу. Или не решаясь себе в этом признаться.
Я обернулась, бросила на Талейрана взгляд из-под опущенных длинных ресниц:
– Вы действительно очаровательны, господин де Талейран.
– Берегитесь, сударыня. Вы вскружите мне голову.
Прошло еще несколько секунд, и я увидела, что он протягивает мне небольшую коробочку из слоновой кости. Я взглянула: это была изящная брошь в виде цветка лилии, крупный великолепный сапфир в окружении нескольких бриллиантов. Я едва сдержала смех.
– Вот как? Значит, Морис, вы напоминаете мне о моем изумруде?
– Нет, я просто оправдываю свою репутацию дамского угодника.
– Но это же лилия! – сказала я. – Роялистский символ!
