– Что это вы там готовите-то?
– Куропатку.
– Замечательно! Соль только экономьте. Куда ты так внимательно смотришь, Аманда? Что там увидела?
– Так… – девушка повела плечом. – Показалось, будто в часовне Святого Искле горит огонь.
– Где горит? – настороженно переспросил Егор. – Что еще за часовня?
– Ну, вот там, далеко… разрушенная, – юная ведьма показала пальцем на вершину горы. – Мне про нее дядюшка Гильермо рассказывал, про часовню эту: ее давно еще – лет, может, пятьсот назад – разрушили и осквернили мавры. С тех пор туда никто и не заходит – нехорошее место, недоброе.
– Видать, и оно кому-то приглянулось, – усмехнулся Вожников. – Раз говоришь – огонь.
– Да вроде пламя блеснуло… или показалось, сейчас вот и не вижу уже.
– Не показалось, – хмуро промолвил Рыбина. – Я тоже заметил. Жег там кто-то костерок.
Аманда протянула к огню руки:
– Может, пастухи? Хотя нет, не должны бы. Наверное, это паломники – не из этих мест. Не знают.
– Паломники? – задумчиво глядя на прыгающие языки огня, напоминавшие красные, трепещущие на ветру, тюльпаны князь почесал бородку. – Может быть. А может, и нет…
– Думаете… убийца?!
Девушка ахнула, покрепче прижимаясь к сидевшему рядом Лупано. Парень от этого удовольствия покраснел, а вот Аманда и не заметила. Да никто не заметил – темно, да и пламя само по себе красноватое.
– Убийца? – Вожников не сразу сообразил, о чем идет речь. – Ах да… Кто знает? Сейчас-то мы уж точно туда не пойдем. Да и утром там нечего делать – пока дойдем, их уже и след простынет, кто бы они там ни были.
– Вы сказали «они», сеньор? – тут же переспросила девчонка. – Значит, убийц несколько? Вы что-то знаете, чего пока не говорите нам, но… Если б сказали, может, мы б смогли вместе подумать, чем-то помочь.
– Убийцы идут к морю. – Егор вытащил из-за пояса вырезанную Рыбиной (им же и преподнесенную) деревянную ложку. – Пока это все, что я знаю, вернее – о чем догадываюсь. Нам всем надо подумать – как узнать кратчайший путь.
– Так дядюшка Гильермо же указал!
– А можно еще спросить у пастухов.
– Или у паломников.
– Да! У пастухов и паломников! – Князь весело засмеялся, что для всех явилось неожиданностью, и, подмигнув Аманде, потянулся ложкой к только что снятому с огня котелку. – Завтра у них и спросим. А пока – есть и спать. Агостиньо! Твоя – первая стража.
Он как-то связан с Черной Мадонной! Той, которую похитил, убив послушника в притворе бенедиктинского монастыря на горе Монтсеррат. Похитил вовсе не потому, что сам этого захотел… о нет, не захотел – заставили, влили в рот какую-то гнусную гадость, подстерегли как раз в тот момент, когда… когда… О, это было так сладостно, так приятно – опять же, приятно не столько себе самому, сколько… самому Солнцу, ведь светило получило тогда то, чего так желало, то, без чего мир давно бы погрузился в самую мрачную тьму.
О, Существо хорошо понимало это! Как и то, что похитители не убивают его только из-за похищенной Девы. Сияюще-темной, тяжелой… впрочем, не настолько тяжелой, чтоб ее не мог нести кто-то другой. А ведь никто, кроме Существа, не нес – все время его заставляли. Держали на цепи, словно дикого зверя… Так ведь он и был для них словно дикий зверь. Они же видели. Все видели, да. Хорошо хоть не помешали… или не осмелились помешать? Удалось! Тогда удалось напоить Солнце живительной влагой – красной, дымящейся, свежей… Пей, Светило, живи и дай жизнь людям. Всему этому миру – так!
А они-то… эти… заковали, погоняют, куда-то ведут, обзывают Нелюдем! Сами вы нелюди… Мавры! Это мавры – да, и несколько раз в день расстилают коврики да молятся своему Магомету… Поганые мавры! Хотя христиане многим ли лучше? Они ведь тоже не знают, не знают цену Солнцу. Так, может быть, им стоит сказать? Не-ет! Звякнув цепями, пленник стукнул себя по ушам. Христиане! Да смеет ли называть себя так большинство этих мелких, вечно озабоченных чем-то людишек, грешников, постоянно творящих злые дела?
На ночлег похитители остановились в каких-то развалинах, под самой стеной разложили небольшой костер, тепло которого не достигало пленника, а ведь ночь оказалась прохладной. Говорили меж собой по-мавритански, Существо не понимало – о чем, да и не хотело понимать, чувствуя, как слабеет колдовская власть снадобья, так, что чья-то злобная воля уже почти не ощущалась, не чувствовалась, не довлела над пленником, словно острый нож мясника над окровавленной тушей растерзанного быка.
– Жри, падаль! – Один из стражей – стройный темноглазый парень с нежным девичьим лицом – бросил Существу кусок бараньей кости с не до конца обглоданным мясом. Пленник был рад и этому, схватил, принялся, урча, грызть…
– Собака! – подойдя ближе, темноглазый с остервенением пнул Нелюдя ногой в бок. – Не мясом бы тебя кормить, гадина, а повесить или поскорей отрубить твою поганю голову во имя оборванных жизней погубленных тобою детей!
