Чуть не фыркнула прямо в его красивую физиономию. Ну конечно, ага! Вот так ничего и не будет. Да Заварского и преподы многие боятся, что о студентах говорить.
— Да нечего мне сказать. Вы меня неправильно поняли. Мне на пару надо.
— Она закончится через полчаса, нет смысла туда идти. Почему ты боишься, Тамара?
— Я… Вы ошиблись, Ярослав Денисович, я ничего такого не говорила, — мямлю шепотом себе под нос, он и не слышит, наверное, ни слова.
— Точно не говорила? Мне что, послышалось? — переспрашивает без всякой издевки.
— Послышалось, — отвечаю, а глаза на него поднять не могу. Кого я обманываю? На душе так противно. Он же мне нравится, очень нравится, несмотря ни на что, а я ему вру.
— Ладно. Значит, послышалось, — соглашается он спокойно, точно так же, как тогда, когда я обманула его, сказав, что не знаю, откуда тесты.
— Вы вчера написали про блины. — Глупо звучит, но я не знаю, что еще сказать. — У меня оладьи есть. Хотите?
Он смотрит на меня, явно не понимая, к чему я это все говорю. «Тупая блондинка», которой даже анекдот дважды рассказывать надо. Права была Анька, соображаю я не слишком хорошо, а когда он рядом, так совсем дура дурой.
— Какие еще оладьи, Скалкина? — устало выдает, явно думая о чем-то своем.
— Вы вчера мне сообщение прислали, вот я и… принесла.
— Серьезно?! Я, кажется, блины хотел. Ты правда их принесла? — Он, похоже, не верит моим словам.
— Так вы же сами написали… — пытаюсь хоть как-то оправдаться, но теперь по глазам его вижу: шутка это была. Просто дурацкая шутка. Ему нравится меня подкалывать, он кайф от этого ловит. А я… я снова выставила себя на посмешище перед ним. Молодец, Скалка!
— Ну давай тогда свои оладьи, — соглашается англичанин. — Это у тебя привычка такая, да?
— Какая привычка?
— Едой откупаться. Ты ведь так все свои проблемы решаешь, верно?
— То есть? — непонимающе спрашиваю, пока он, уже деловито открыв контейнер, внимательно рассматривает его содержимое.
— Салфетки есть? Руки протереть. Если твои оладьи такие же вкусные, как и блины, съем, пожалуй, парочку.
— Что значит откупиться?! Я никого не покупаю! — протестую я. Иногда он так нагло и несправедливо ведет себя со мной, что у меня весь страх перед ним куда-то исчезает. — Да вы вчера меня без обеда оставили! Сегодня пришлось с утра эти оладьи чертовы готовить! Я не понимаю ваших этих шуток! И я вам не обязана…
— Если не обязана, тогда почему целый таз напекла?
Холодов кивает на горку выпечки, а я вспоминаю, как хотела туда перцу добавить. Жаль, не положила.
— Да потому что… Не знаю… Вы попросили и…
— Вкусные. У тебя определенно талант, Скалкина. Мама учила?
— Мама. Она меня многому научила!
Я так зла на него, на себя, что еле сдерживаюсь. А он ест и ест. Каких два, там уже половины нет! Так он и до горелых доберется.
— И готовить на всю ораву бездельников в общаге тоже?
— Вам-то какое дело? Они мои друзья! Они мне помогают, а я им. Это нормально!
Нельзя, конечно, так разговаривать с преподавателем, который к тому же столько всего о тебе знает, но меня распирает от возмущения.
— Ты сама можешь сдать хоть один экзамен, Тамара? Без того, чтобы списать? Ну или если Дятлова тебе не поможет? Или Козлов за очередной борщ не притащит ворованные билеты к экзамену или курсовую? Тебе так нравится здесь учиться, Тамара? Ты зачем здесь?
Он уже давно не ест мои оладьи, остановился прямо на тех, подгорелых, даже пальцем их не коснулся. Сидит рядом и ждет моего ответа. А что мне сказать?
— Они мои друзья. И меня любят. И пока вы не появились, все хорошо было. Я вам это уже вчера говорила. Зачем вы все рушите? Какое вам дело до меня?
Он молчит, а я его слова перевариваю про Кольку. Знает, получается, что именно он притащил этот проклятый тест? Тогда почему до сих пор не сдал его?
— А при чем тут Козлов? Я же говорила, это не он!
— Ага! Ты говорила, а вот…
Звонок его мобильного заставляет Холодова отвлечься, а меня любопытство съедает: неужели кто-то сдал Кольку? Да ведь знали про него лишь я да…
— И вам доброго здравия, Алексей Павлович, — отвечает Холодов на звонок, и, судя по обращению, разговаривает он сейчас не с кем иным, как с Заварским. — Конечно. Давайте прямо сейчас. Я свободен.
Интересно, почему на номере декана у Ярослава стоит старая песня «Любэ», она еще папе моему нравится, «Комбат-батяня, батяня комбат»? Все-таки странное у него чувство юмора.
— Ну что, Скалкина, побеседую я с твоим деканом, раз ты как партизан молчишь. Собирайся. И с горелым тестом ты поосторожнее, отравить же можешь ненароком.
Вот ведь! Углядел, значит. А я думала, просто не успел взять оладушек. Прячу контейнер в сумку и чувствую… Да нет, мне просто показалось. Не может же он…
— Косу мою отпустите! — возмущенно требую, дергая головой. — Вы вообще чего творите?!
Оборачиваюсь к нему и натыкаюсь на наглый, вот клянусь, бессовестный взгляд! Еще и ухмыляется, гад!
— Я творю? Я терпеливо выдержал вашу идиотскую игру в воскресенье. Поверь, любой пьяный пацан, что был там, распустил бы руки, а я…
— Вы мой преподаватель. Еще бы вы руки распустили!
