Ни поля, ни полоски узенькой
Не видно в порыжевшей мгле,
Чтоб приземлиться «кукурузнику»
На огнедышащей земле.
Метались мы под звёздным куполом.
Пилот пытался всё шутить.
А тут зенитка нас нащупала
И стала крылья решетить.
Куда ни сунься: трассы-ниточки!
Мы будто в огненном мешке.
Пилот, перехитрив зенитчиков,
Бросает самолёт в пике.
Какое будет приземление?
Нещадно гаснет высота…
Ещё всего одно мгновение -
И мы у красного креста!
С разлёту плюхнулись у озера.
Наш «кукурузник», как со зла
Поддал изрядного «козла»:
Мы сели! – Два небитых козыря.
Я до рассвета оперировал,
Ни разу не сомкнувши глаз.
И мне заправски ассистировал
Мой юный, поседевший асс.
Мы чаем напоили раненых,
По чарке водки поднесли.
Постели каждому заправили.
А тут и наши подошли.
Той ночью, крепко в память врезанной,
Солдат я слушал голоса…
Горят в моей душе истерзанной
Их благодарные глаза.
Февраль 1945 года
ЗАПИСЬ ВО
ВРЕМЯ УЧЕНИЙ
Не угрожаем никому войной.
Баталия идёт меж «красных» – «синих».
Высотки безымянные России
Как память о войне – передо мной.
На стыке двух соседних батарей
Посредничаю. Вводные комбатам
Даю, чтоб дело кончить поскорей -
Ведь бой рассчитан по часам и датам.
Затем шагаю на КП сквозь дым.
Он будто дым отечества над нами.
И день овеян сказками и снами,
И я шагаю снова молодым.
Деревни среднерусские!
Они
Мне сельщину мою напоминают.
Бреду… Дворняги равнодушно лают.
Так лаяли дворняги искони.
В репьях у них лохматые зады.
И тявкают так – для порядка вроде.
Берёзки – как девчата в хороводе.
От знойных яблок ломятся сады.
Раскрашены наличники окон.
Куда ни глянь – знакомые предметы.
Воскресный день. Народ у сельсовета -
Здесь обсуждают о земле закон.
В повестке: сбережение земли,
Кормилицы, политой кровью нашей,
Первоосновы нашей – наших пашен,
Что вдаль до небосклона пролегли.
О, сельщина!
Мне не забыть её!
Отсюда род мой – коренной и древний.
Деревни, мои милые деревни,
Предание, святилище моё!
Здесь люди с чистой совестью живут.
Пасут стада. Возделывают землю.
Мир на земле как должное приемлют.
И всяческий фрондёрствующий люд
Издревле паразитами зовут.
И поделом. Ей-богу, поделом!
Они правы. Крестьянский род глубокий.
Народ зовёт их: сеятели, боги.
Им и судить. Они правы добром.
…У запылённых танковых колонн
Они солдат встречают хлебом-солью.
А девушки села своей красою
Уже берут дивизию в полон.
…Прощальный залп на ближнем рубеже,
Как упрежденье вражьего удара.
Живите, сёла!
Чуткие радары
Бессонно, день и ночь, настороже.
***
Нет испытанья более жестокого:
Вот благо тщится человек свершить,
А жизнь, простите, – мордой об шесток его,
Об стол… Да в кровь… И нету мочи жить!
И я кричу:
–Не замки строй воздушные,
Не будь доверчив, милым простаком,
Пока средь нас живёт порой бездушие
Корысть и зло в обличие людском.
***
Порой и пустяку не сбыться…
Стоишь у запертых дверей.
И не пробиться, не пробиться
Через кордон секретарей.
На заявленьях – буквы куцые
И подписи не разобрать.
На заявленьях резолюции
С бездушным словом – «отказать».
В какой-нибудь там бухгалтерии
Стоишь, не ведая вины.
Ведь у тебя свои критерии
Добра и зла. Ты – из войны.
А сердце что? Оно – ранимое.
Оно уставшее. И тут -
Обиды явные и мнимые,
Чёрт подери, тебя гнетут.
Ты прибегаешь к чародейке-совести,
В неведомое мысленно плывёшь,
Плывёшь в ночной бессонной невесомости
И никого на помощь не зовёшь.
Как трубный зов во сне! призывы зычные:
–Добро и зло умейте различать…
Вопит во мне моё косноязычие,
Сам крик души -
Бездушье развенчать.
СЛУЧАЙ
В МЕТРО
Июль. Жарища. Станция метро.
Вхожу в его просторное нутро.
Как не бывало городского зноя -
Прохлады дуновение сквозное.
А в мраморном, как сказка, гроте-зданье
Бушует всенародное свиданье.
Вокруг глаза – всё больше голубые,
С глубокой поволокою, любые:
Сирень – глаза, сапфиры и агаты.
О как они цветами глаз богаты -
Все эти лица,
лица,
лица,
лица -
Богатство лиц – лицо моей столицы.
И всё как есть – в стремительном движенье -
Само, – в движенье, – жизни отраженье.
Баулы, чемоданчики, пакеты,
Цветов благоуханные букеты.
На вихревом, как ветер, перегоне
Смотрю -
Чем люди заняты в вагоне…
Одни сидят, прикрыв глаза, мечтают,
Другие же, читать предпочитают,
Листают книжки в такт стальным колёсам
Про даль степей, про облако над плёсом…
И вдруг (да, вдруг!) узнал я по обложке, -
Глаза, как зорьки, – зорки и тихи,
Та девушка, что платьице в горошке,
Мои читает (да, мои!) стихи.
В её лицо я вперился глазами,
Притих, как суслик, притаился, замер…
Бежит вагон, покачивает зыбко.
Страдает нетерпение моё -
Я жажду, тщусь прочесть её улыбку.
Прочесть глаза и губы у неё,
Почуять пламень в сердце
Или стужу,
Когда на свете ничего не жаль.
Постичь её нетронутую душу,
Иль женственную нежность и печаль.
И я лицо у девушки читаю
И по лицу себя прочесть мечтаю,
И всё слежу, слежу, слежу опять.
Проехал лишних станций целых пять.
Но вот -
В глазах восторг и … безразличье
Ужель гнетёт её
Косноязычье?
Затем слеза, – по радужке, скользя, -…
А это значит -
Не писать нельзя.
ЧЕЛОВЕКА
СЛОВОМ
РАНИЛИ
Помню: на одном собрании
В речи звонко-продувной
Человека словом ранили,
Будто пулей разрывной.
Словно бы в своей обители -
Не какие чужаки, -
Смяли, высекли, обидели.
Развязали языки.
Просто – запросто, не думая,
