Толклись в палате, громоздясь нелепо.
Дышалось трудно, путалось сознанье.
Сплошным вертепом представлялся мир.
Дежурный врач не отходил от койки.
Вводил ему лекарство внутривенно.
И не было отчаянья и боли.
И было что-то вроде эйфории -
Светлела мысль, и наступал покой.
Тогда казалось – можно примериться,
Коль доктора пока что не всесильны…
Неплохо пожил. Зла не делал людям.
Сражался честно на войне.
Опять же -
Андрейку жалко: малый – маловат.
Его до дела довести бы надо.
Совсем дитя… А между тем, как взрослый,
Ничком в подушку плачет – батьку жалко.
Жена устала. Вечные тревоги:
В Великую боялись похоронки,
А нынче – телефонного звонка.
А он лежит. Уже в палату утро
Вливается светло и говорливо.
И входит врач Надежда Николавна.
Он думает: «Надежда, ах, Надежда!
На что же я надеяться могу?»
Но всякий раз, когда она приходит,
В нём тихо зреет воля к исцеленью.
Глаза Надежды излучают силу
Спокойную. И взор её глубинный
Страдальческой исполнен красоты.
В нём след войны, навек запечатлённый.
Тогда она трудилась в медсанбате,
Теперь у койки старого солдата
Ей привелось быть лечащим врачом.
Она о нём всё досконально знает,
Что он не просто homo sapiens -
он в жизни
Достойнейшее место занимает,
Что Курская его изрядно гнула,
Что был он в ней
Как в вольтовой дуге.
И выдюжил!..
В поре послевоенной
Он жадно жил, возделывая землю.
Любил смотреть рассветы и закаты,
Проникновенней стал любить людей.
И надо ж было в этакую пору
Случиться так, что где-то загрудинно
Кинжально полоснуло… И мгновенно
Померкло солнце. Вместо солнца – звёзды
Рассыпались в кричащей синеве.
Очнулся он в больнице. Подле койки
Толпились люди. Белые халаты
Расплывчато дымились в поле зренья.
В ушах звенело гулкое: «Жуву-у-у!..»
И снова стало легче и спокойней.
Надежда Николавна и сестрицы
Как будто посветлели. День к исходу.
Кленовый лист всей радугой осенней
Прилип, озябший, к мокрому стеклу.
Иван Ильич (так звали нашего больного)
Смотрел на этот лист заворожённо.
И вдруг, как никогда, заговорила
В нём беспощадно и неотвратимо
Сжигающая радость бытия.
И вслед – сиюминутное прозренье:
В нём два противоборствуют начала -
Одно – недуг, другое – жажда жизни
Во всей неистребимости своей.
Ни тени от языческого страха,
Лишь проступало где-то в подсознанье
Пронзительное до испепеленья:
Чудовищной нелепостью казалось
Вот так уйти. В ничто?! В небытие?!
Уж лучше бы на бруствере окопа!..
Когда он, в полный рост поднявшись, с ходу
Увлёк однополчан на ратный подвиг, -
Солдатской Славы полный кавалер.
А тут всего – сосудик коронарный…
Ведь надо же, ей-богу!.. Исстрадавшись,
Должно быть, надлежаще не сработал.
И тут уже в атаку не пойдёшь.
И потекли минуты, точно годы…
Иван Ильич смотрел на лист кленовый.
А он уже примёрз к стеклу всем спектром,
Сияя и звеня, как баккара.
А может, это лишь в ушах звенело?..
Какой хрусталь тут к чёрту? Барабаны
Кругом гремят… А лист кленовый (странно!..)
Осточертел, пристав как банный лист.
Вот раздышаться б чуть!..
У изголовья
Склонясь, сидит Надежда Николавна
И говорит: «Иван Ильич, голубчик,
Поверьте мне, всё будет хорошо.
Вы знаете меня по медсанбату.
Калач я тёртый. И слова на ветер,
Как говорят, напрасно не бросаю.
Вы только, милый, помогите мне.
Представьте на минуту – здесь нас трое:
Вы, я да эта лютая хвороба.
И если на неё вдвоём насесть нам,
Куда одной ей против нас двоих?!
Скажу вам прямо, как солдат солдату:
Нам будет трудно, как в бою, но верьте -
Она отступит…
В солнечное утро
Андрейка с мамкой встретят вас!..
И долго
Ещё смотреть вам зори и рассветы
И хаживать в погожие денёчки
С Андрейкой! С ним! В поход на карасей!»
И вот уже не закисью азота
Дышал Иван Ильич, а бересклетом
И повиликой, на заре промытой
Июльским шалым ветром, и росой.
И слушал он врача не отрешённо.
В груди теплело: вот она – надежда!
Смотрел в глаза Надежды и пытался
Комок, застрявший в горле, проглотить.
И всё не мог… И верил и не верил,
Но вдруг его внезапно осенило
Такое изначально человечье,
До удивленья сущее, простое:
Чёрт побери! Есть на земле Надежда!
И Вера есть ! И есть сама любовь!
Живёт вся эта троица святая!
И есть добро в своей исконной сути,
Коль человек достоин Человека!
Иван Ильич чуть усмехаясь, думал:
«Ведь надо же! Америку открыл!..»
Белым-бело. В оконные проёмы
Уже снежок повеял. И на стёкла
Мороз-художник набросал эстампы:
Застывшие тропические джунгли -
Лианы, фантастические пальмы,
Разлапистые чудо – баобабы.
И в уголке, как будто для контраста,
Одним штришком – берёзку посадил.
Она – бела… Ах, белизна какая!
До боли глаз всё в мире побелело -
Кусочек неба, потолок и стены,
Сестричек белоснежные косынки,
Белы столы, белы полы, и даже
О всём об этом – белые стихи.
Ни дать ни взять – подобье белой розы
Сестричка Нина, хрупкое созданье.
Она хлопочет весело в палатах.
Один больной изрёк не без подвоха:
–Гляжу я на неё, и мне сдаётся,
Что здесь не токмо медсестра по штату,
А прямо сущий ангел во плоти…
А этот ангел носит юбку – мини.
Халатик тоже мини. А причёска! -
Ни Врубелю, ни даже… Кукрыниксам -
Разбейся! – ни за что не написать.
А в сущности, всё в мире преходяще…
И тут лишь дань капризной деве-моде.
Но знали б вы, какое бьётся сердце,
Какое в ней страдает состраданье,
