− Ну-ну, это твоя работа, − буркнул следователь Свиридов. − Придумай что-то, отделайся от нее по-тихому. Ты это умеешь. Найди вменяемых свидетелей. И нечего на кухне толкаться. В поля, в поля, пока место преступления не остыло.
Проводив сотрудника строгим взглядом, следователь Свиридов вежливо обратился ко мне:
− Попили водички? Успокоились? Вынужден вас задержать, гражданка Нарышкина, как и положено по закону. До выяснения обстоятельств.
− Вы меня подозреваете? − подавленно спросила я.
Мне казалось, подозревать меня невозможно: на лбу написано, что и мухи не обижу, а резню устраивать и вовсе кишка тонка.
− Еще как подозреваю, − охотно согласился следователь. − Ситуация-то обыкновенная, бытовая. Неверный муж, его любовница, а по совместительству подруга жены. Далее обычно, как по расписанию, праведный гнев обманутой жены. Разводы нынче не дешевы. Все на нервах. Поэтому лучше так, одним махом решить все проблемы, да? Имущество делить не надо. Очень удобно. Соседи утверждают, что ваш муж был обеспеченным человеком. Разве не обидно такое сокровище дарить подруге? Полина, вы взрослая женщина, и прекрасно понимаете, кого в подобных ситуациях подозревают в первую очередь. Практика показывает, что подозрения, как правило, оправдываются. Это в кино мужей убивает колумбийская мафия. А у нас всех убивает быт.
Когда меня паковали, я услышала, как оперативник спросил у следователя:
− Ты действительно веришь, что она способна вырвать сердце у мужа и его любовницы? Не такая у нее конституция. Хлипкая она какая-то для того, чтобы сердца из груди рвать…
Вырвать сердце?
Конечно. Как я сразу не поняла?
У них не было сердец.
Я провела беспокойную ночь в унылой, тесной камере, там пахло дезинфекцией.
У меня не осталось ничего, что поддержало бы мой дух. Забрали даже браслет. Решили, что я могу повеситься на нем. Или зарезаться «ключом жизни». Иронично получилось бы.
Меня замучили анализами и тестами. Три часа гоняли по всем закоулкам моей запутанной жизни, которую я задалась целью представить следователю предельно простой и общественно безопасной. Такая укороченная, безобидная версия жизни − замужество, развод, опять замужество, работа, одна подруга, один муж, два трупа. Даже ребенок поймет, что я не виновата.
− Вы производите впечатление совершенно вменяемого человека, − разочарованно говорил следователь Свиридов, листая досье на меня − неожиданно пухлое, с фотками.
− Это плохо?
− Как вам сказать? Это зависит от того, что вы предпочитаете − тюрьму или дурдом? Последнее слово, конечно, останется за психиатрами, − на своей работе Свиридов стал философом, не иначе.
− Отправите меня на освидетельствование к психиатру?
− Вынужден. Зверская картина преступления располагает обратиться к специалистам по мозгам и душе. Не переживайте, это не больно. Позадают вам вопросы, молотком по коленке стукнут. Не больно.
− Дайте мне таблеточки какие-нибудь, чтобы заснуть, − попросила я. − Эта картина преступления у меня в глазах стоит. Не могу от нее избавиться ни на минуту.
− Вы с ума сошли! Здесь не аптека. Сами заснете. А не заснете − так еще лучше. Может, совесть замучает, завтра начнете говорить правду.
Напоследок Свиридов с видом профессора, которого нерадивая студентка вынудила поставить ей неуд, хотя он изо всех сил и с лучшими побуждениями вытягивал ее на более высокую отметку, произнес:
− Главное, что меня беспокоит сейчас, куда с места преступления подевались сердца вашего мужа и вашей подруги? В материальном смысле этого слова. Где их вырванные сердца? Думайте, гражданка Нарышкина, думайте. Ваша откровенность могла бы избавить нас с вами от многих хлопот и взаимного непонимания.
В итоге, я всю ночь пролежала почти без сна, не считая короткого забытья, носом в стенку каземата, раз за разом прокручивая в голове все, что произошло с того момента, как я порезала пальцы, распаковывая сувениры из Египта. Я не знала, как это объяснить, не видела выхода, не чувствовала себя в безопасности даже здесь − за толстыми стенами, под охраной. И забытье было больным, коротким. В том сне-забытьи на мою голову сыпался песок, ноги обнимал зеленый туман, рядом играли на мизмаре, и что-то вновь мешало дышать.
В другой раз я понадобилась следователю около полудня. Я отправилась на встречу с тяжелой головой и чувством полной обреченности в сердце. Пора попросить адвоката. Я понятия не имела, как себя защитить? О сувенирах, особенно об Анубисе, надо молчать до конца. Иначе точно сдадут в дурку, где уже никому и ничего не докажешь.
Свиридов выглядел − краше в гроб кладут − как человек, который год провел на каторжных Он сгорбился, стал рассеянным и медлительным, то и дело прикладывал руку к торсу между сердцем и поджелудочной железой. Он шумно хлебал чай из огромного бокала и периодически кивал своим мыслям − довольно неприятным, судя по выражению лица. Появилась благородная синева под глазами и морщинки усталости вокруг губ и на лбу. Отбросив в сторону свои полицейские приемчики, Свиридов сразу огорошил меня вопросом:
