— Да, теперь в этом можно не сомневаться. Почти все были убеждены, что кафедру возглавит Манфред. Он пользовался репутацией человека надежного и в высшей степени положительного. И ничего нет удивительного в том, что наиболее вероятной после Манфреда была кандидатура Петерсена. У обоих самый большой педагогический стаж, и они успели опубликовать гораздо больше печатных работ, чем мы. А Петерсен к тому же отнюдь не бездарен.
— Ну а остальные претенденты?
— Мы идем, так сказать, сомкнутым строем. Шансы мои и Эрика Бергрена абсолютно равны. Германа Хофштедтера все члены ученого совета поставили последним в списке претендентов. Он писал лишь о трудовом праве, причем излагал этот предмет чрезвычайно узко и односторонне. Кроме того, у него меньше, чем у нас, печатных работ. Он начал изучать право, когда ему было уже двадцать пять. Но это необыкновенно энергичный человек. Поставив перед собой определенную цель, он может работать по четырнадцать часов в сутки. В общем, все это очень сложно и как-то перемешалось…
Харалд посмотрел на потолок. Все это время он чистил щеточкой свою старую прокуренную трубку.
— Тогда, насколько я понимаю, затруднения у него главным образом материального порядка?
— Ну, я бы не сказал, что главным образом… Ведь Герман — человек идеи, но с деньгами у него всегда было туго. Он как-то рассказывал мне о себе. Это было в «Стад-отеле». В этот вечер мы изрядно выпили, но для меня было полной неожиданностью, когда Герман вдруг начал исповедоваться. Ведь он не из тех, кто любит взывать к сочувствию или вообще о чем-нибудь просить. Обычно к нему не подступишься, колючий, как еж. Но после этого вечера я стал думать о нем гораздо лучше, чем раньше.
— Итак?
— Итак, еще в школьные годы он порвал со своим отцом, всеми уважаемым переплетчиком из Гётеборга, но большим самодуром. Герман полностью отказался от родительской помощи. После занятий в школе он выполнял всякую случайную работу, и таким образом ему удавалось кое-как сводить концы с концами. Но когда его отец умер, оказалось, что он был совершенный банкрот. Герман уже в то время стал убежденным приверженцем марксистской идеологии, и можно было предполагать, что он откажется от уплаты долгов, оставив буржуев с носом. Но Герман заявил, что ни он, ни его отец не взяли бы ни гроша у проклятых капиталистов и им будет выплачена вся сумма долга.
Харалд рассмеялся.
— Он говорит, что выплатил все до последнего эре, — продолжал я. — И я верю ему. Очевидно, ему приходилось вести довольно спартанскую жизнь, и единственное, что он мог себе позволить, — это членский билет клуба «Кларте».
Он до сих пор наведывается туда, и его немного побаиваются более респектабельные члены клуба, которые судят о людях по их годовому доходу и в случае необходимости умеют не краснеть.
Харалд по-прежнему вертел в руках щеточку для трубки. Она была похожа на тощего, согбенного годами старца. Ему хотелось, чтобы старец стоял. Но тот не хотел стоять и все время падал, ударяясь головой о стол.
— Этот Герман худой, как палка, и у него голодные глаза, — сказал Харалд. — Такие люди обычно бывают опасны.
— Конечно, Герман для тебя самый идеальный объект для всевозможных подозрений, — сказал я. — А ты пока что ищешь как раз такой объект…
— Пока что у меня нет никаких оснований сомневаться в том, что Лундберг умер естественной смертью, — ответил Харалд. — Сколько раз мне нужно повторять это! Но поскольку ты уже начал просвещать меня на этот счет, расскажи мне немного о Петерсене и доценте Бергрене.
— Пожалуйста, если тебя это интересует.
Я взял со стола пачку сигарет и вытряхнул из нее еще одного «Джона Сильвера».
— Я Мало знаю Петерсена, — начал я. — Он приехал сюда из Лунда, чтобы на время заменить профессора Бринкмана. Все мы были так поглощены своими конкурсными работами, что никто не хотел брать на себя такую обузу. А Манфред, заместитель Бринкмана, сам был в это время болен. Ты знаешь — сердце…
— А почему Бринкман совсем забросил кафедру? Меня удивляет, что он даже не участвовал в работе ученого совета, который должен найти ему преемника.
— Осенью Бринкману удалили камни из желчного пузыря. Вероятно, на своем веку он съел слишком много вкусного. По-моему, старый обжора уже давным-давно поправился, но он постоянно ноет, что ему все еще нездоровится. На самом же деле ему просто неохота возиться ни с лекциями, ни с нашими конкурсными работами.
— По-твоему, Петерсен энергичнее?
— Во всяком случае, энергичнее Бринкмана. Это, в общем, нетрудно. Но Петерсен принимает жизнь такой, как она есть, и не хнычет понапрасну. Полагаю, что он любит преподавательскую работу и не считает ее, как Бринкман, наказанием за грехи. По-моему, Йоста — человек милый и добродушный, и житейские мелочи никогда не выводят его из равновесия. К тому же у него отличная деловая хватка, и, за что бы ни брался, он все делает хорошо.
— Остается Бергрен. Тебя мы уже знаем.
