В плоских деревянных ящичках таились винные гранаты; прозрачный горный хрусталь, ощетинившийся изнутри золотыми стрелами; невидный и некрасивый, но бесценный безоаров камень; мешочки пряностей; специальные запаянные склянки с ароматными маслами; комки остро пахнущей восточной смолы; красные небольшие рубины и жемчужины грубой, причудливой формы; клыки и когти каких-то небывалых животных, а в кисетах плотной кожи покоились засушенные рыбы и странные корешки. Один из купцов извлек из глубины шкатулки небольшую черную коробочку, достал крохотное зернышко ароматной смолки, присыпанное мелкой белой мукой, и неожиданно сунул мальчику под нос. Джон испуганно отшатнулся, купцы снова захохотали, одуряющий торжественный запах сводил с ума, как будто все церкви горнего Иерусалима одновременно распахнулись перед ним. Дух захватило от сладкого ужаса и восторга. Никогда еще он не нюхал ладан так близко, а уж видел его и точно впервые. «Ну, - проворчал учитель, - пора и делом заняться. Ступай-ка, хватит с тебя чудес». Джон с трудом оторвал жадный полубезумный взгляд от немыслимых диковин и роскошества, с трудом сглотнул и, отойдя от стола, низко поклонился Сильвестру.
Весь остаток дня Джон изнывал от жгучего недовольства собой и отчаянной надежды. Возьмут его вечером или нет? Что, в самом деле, он, недостойный, о себе возомнил, зачем там, на благодарственном ужине, никчемный дурак? Но втайне Джон умолял Пресвятую Деву и доброго Христофора, чуткого к детским просьбам, чтобы ему позволили хотя бы в уголке посидеть, пока купцы-мореходы будут угощаться после заключения сделки. На всякий случай, без нужды на глаза Сильвестру показываться не стоило – тот мог в любой миг прогневаться, и тогда уж точно ничего хорошего не будет. Ближе к вечеру Мельхиор окинул его критическим взглядом и велел умыться и переодеться, чтоб не щеголять сальными пятнами. И вообще давно пора устроить стирку. Джон просиял и опрометью бросился переодеваться в парадное.
* * *
Из церкви все чинно отправились к трактиру, где остановились купцы и где надлежало состояться пиршеству. В небольшом зале, отдельном от общего, уже накрыли стол, расставили кувшины с вином, хлеб и мясные пироги. Все расселись, ученика Мельхиор усадил рядом с собой и велел помалкивать и не нахальничать. После краткой молитвы и чинных речей, приступили к еде, и постепенно за столом воцарилось общее веселье. Джону достался кусок пирога и тушеные овощи, вина ему, конечно, полагалось не больше пары капель на стакан воды, но главное было не в этом. Вокруг гомонили, били друг друга по плечам и вспоминали о чем-то своем высокие темноволосые люди, каких не встретишь ни в Скарбо, нигде, и – вот диво! – оказалось, что старый Сильвестр той же породы, а Мельхиор многим из них знаком и может объясняться с ними на их наречии. Старики во главе стола чинно обсуждали что-то меж собой, Джон даже и не вслушивался. Самое интересное творилось рядом с ним, потому что молодой Антонио, приятель Мельхиора, усевшийся рядом, хмелел быстро и весело. Ягодное вино опасно – человеком оно завладевает быстро и ловко, да так, что и сам ты этого не заметишь, пока не попытаешься встать, но завладев, долго не отпустит. Кувшин на их конце стола опустел, сменился новым, Антонио, невысокий и восторженный, воодушевлялся на глазах под снисходительными насмешками своих, даже попытался спеть песню, какую горланили матросы на его корабле, но никто из старших его не поддержал, а сам он забыл слова. Купцы хохотали. Отмахнувшись от насмешников, Антонио вдруг заметил мальчика, который сидел тише воды ниже травы, не сводя робких обожающих глаз со всей развеселой компании. Разобиженный италиец в тот же миг утешился и, презрев порки кани инкаццати, осыпал ошарашенного Джона уверениями в вечной дружбе. Мельхиор деликатно вмешался, объяснив Антонио, что мальчик не разумеет по-италийски, да и в латыни еще не слишком силен, а еще предупредил, чтоб и в мыслях не было у того предлагать «амико Джованни» ничего крепче колодезной воды. После чего отправился к Сильвестру, тот позвал его уточнить некоторые подробности по последним закупкам.
* * *
