Судья Ёсицунэ облачился поверх ношеного белого косодэ в широкие жесткие штаны и в короткое дорожное платье цвета хурмы с вышитыми птицами, ветхую шапочку токин он надвинул низко на брови. Имя яге ему теперь было Яматобо. Все остальные нарядились кто во что горазд.
Бэнкэй, который выступал предводителем, надел на себя безупречно белую рубаху дзёэ с короткими рукавами, затянул ноги исчерна-синими ноговицами хабаки и обулся в соломенные сандалии. Штанины хакама он подвязал повыше, на голову щегольски нахлобучил шапочку токин, а к поясу подвесил огромный свой меч «Иватоси» вместе с раковиной хорагаи. Слуга его, ставший при нем послушником, тащил на себе переносный алтарь ои, к ножкам которого была привязана секира с лезвием в восемь сунов, украшенным вырезом в виде кабаньего глаза. Там же был приторочен поперек меч длиной в четыре сяку и пять сунов. Аппарэ, что за великолепный вид был у предводителя!
Всего их было шестнадцать, вассалов и слуг, и было при них десять алтарей он. В один из алтарей уложили святыни. В другой уложили десяток шапок эбоси, кафтанов и штанов хакама. В остальные уложили панцири и прочие доспехи. На том приготовления к пути окончились.
Все это делалось в конце первого месяца, а второго числа второго месяца Ёсицунэ назначил выступление на следующий день. И он сказал: — Мы все готовы к походу, но есть дела, не решивши которые мне было бы грустно оставить столицу. Живет некто близ перекрестка Первого проспекта и улицы Имадэгава, и из многих, кого я любил, ее лишь одну обещал я взять с собою в далекий путь. Горько мне было бы уйти без нее, даже не оповестив, И очень хотелось бы мне взять с собою ее.
Катаока и Бэнкэй возразили:
— Все, кого вы берете с собой, находятся здесь. Кто же это на улице Имадэгава? Уж не супруга ли ваша?
Ёсицунэ не ответил и погрузился в молчание. Тогда сказал Бэнкэй:
— Но как возможно притворяться ямабуси, если идти с женщиной у всех на виду? Кто же поверит тогда, что мы — отшельники? И потом: если за нами погонятся враги? Похвально ли будет бросить женщину одну брести по дорогам?
Но, подумавши, он с жалостью вспомнил: была ведь эта женщина дочерью министра Коги и лишилась отца в возрасте девяти лет. Когда ей исполнилось тринадцать, умерла ее родительница, и никого у нее не осталось близких, кроме опекуна по имени Дзюро Гон-но ками Канэфуса. Была она прелестна и отличалась глубоким чувством красоты. До шестнадцати лет жила она скромно, а потом — уж как о ней прознал Ёсицунэ, но только стал он для нее единственной родной душою. Нежная глициния льнет к могучей сосне, разделите их, и что будет ей опорой? Так, разлученная с мужчиной, остается без опоры и женщина, верная Трем Добродетелям[271]. «И кроме того, — рассудил Бэнкэй, — будет досадно, если в краю Осю он возьмет в жены какую-нибудь неотесанную восточную девицу. И видно по всему, что говорит он от всей души. Для чего же не взять ее с собой?» И он сказал:
— Воистину, когда речь идет о человеческих чувствах, нет различия между знатным и простолюдином. Они не меняются от века. Благоволите сходить и разведать, посмотрите своими глазами, как обстоят дела.
И Судья Ёсицунэ, искренне обрадованный, произнес:
— Ну что же, ты прав.
Они облачились в плащи, накинули на голову накидки и отправились на перекресток Первого проспекта и улицы Имадэгава к старому дворцу министра Коги.
Как во всяком обветшалом доме, там стыла роса на траве, проросшей сквозь крышу, и благоухал цвет сливы в живых изгородях. И вспомнился им господин Гэндзи[272] из старинной книги, омочивший ноги в росе на пути в другой обветшалый дом. Оставив Ёсицунэ у средних ворот, Бэнкэй взошел к двери дома и крикнул:
— Кто-нибудь есть?
— Откуда вы? — спросили его.
— Из дворца Хорикава.
Дверь распахнулась. Супруга Ёсицунэ увидела Бэнкэя.
Все это время господин давал ей знать о себе лишь через посланцев своих, и теперь она в великом волнении выступила из-за шторы с единой лишь мыслью: «Где-то он сейчас?»
— Господин пребывает во дворце Хорикава, — сказал Бэнкэй. — Завтра он уезжает на север, и он наказал мне: «Передай. Обещался я взять тебя с собой, что бы ни было, но все дороги перекрыты, и я не хочу подвергать тебя трудностям, если ты и согласишься пойти. Я отправляюсь вперед один, и, если мне повезет остаться в живых, осенью я пришлю за тобой. До этого срока жди меня терпеливо». Так он велел передать.
На это она сказала:
