— Эти слова о Камакуре, — сейчас же не моргнувши глазом сказал Бэнкэй, — несомненно, внушены милосердием Алмазных Детей, Охранителей Веры! Пока гонец скачет в Восточные земли и обратно, мы будем рады здесь отдохнуть и покормиться от заставы, сберегая расходы на еду.
Тотчас они внесли в помещение заставы свои алтари и расположились на отдых кто как горазд.
Впрочем, Бэнкэй оставался начеку и, хоть его не спрашивали, обратился к одному из стражников с такой историей:
— Вон тот мальчик — отпрыск некоего Сакаты Дзиро из провинции Дэва. Зовут его Конно, и он у нас в храме на виду. После затвора в Кумано хотелось нам провести несколько дней в столице, но он столь загрустил по родным местам, что пришлось нам выйти в обратный путь, не дождавшись даже, пока растают снега. Натерпелись мы в дороге изрядно и уж как теперь рады, что отдохнем хоть немного!
Затем он снял свои соломенные сандалии, вымыл ноги и стал укладываться спать.
Видя и слыша такое, стража решила:
— Никакой это не Судья Ёсицунэ. Пусть убираются.
Им открыли ворота заставы. С видимой неохотой ямабуси собрались и побрели вон, да не все сразу, а по одному и по двое и неторопливо. Бэнкэй, выходя последним, сказал стражникам:
— Спасибо, что не сочли нас за Судью Ёсицунэ и пропустили.
В воротах, однако, он задержался и добавил:
— Одно только жаль: вот уже два или три дня не удается нам накормить досыта нашего мальчика. Не пожалуете ли на прощанье от ваших щедрот немного риса? А мы бы за вас вознесли моление.
Стража ответила, насмехаясь:
— Вот бестолковый монах! Когда тебя спросили, не Судья ли ты Ёсицунэ, ты в ответ бранился. А теперь, когда тебя пропускают без слова, ты клянчишь еду!
Но самый рассудительный на заставе человек сказал:
— Дадим тебе и за моление, и по доброте нашей. Получай.
Он насыпал в крышку от китайской шкатулки белого риса и вручил Бэнкэю. Тот принял и приказал:
— Яматобо, возьми!
И Ёсицунэ послушно взял у него крышку.
Тогда Бэнкэй сел в воротах, отцепил от пояса раковину хорагаи и извлек из нее громовой рев, а затем, усердно натирая зерна четок иратака[278], висевших у него на шее, произнес такое молигвословие:
Стража внимала с благоговением, а между тем Бэнкэй в душе молился: «Наму! Внемли мне, бодхисатва Хатиман! Воплотись в Охранителей Веры Провожающих и в Охранителей Веры Встречающих и дай нам без помех добраться до края Осю!»
Итак, Судья Ёсицунэ словно чудом прошел через заставу в горах Арати. В тот же день они достигли бухты Цуруга и всю ночь молились бодхисатве в храме Кэи. Справились о корабле на север, но был лишь второй месяц в начале, дули свирепые ветры, и корабли из бухты не выходили. Снова ночь наступила. Не дождавшись рассвета, они перешли через перевал Кинобэ и, спустя несколько дней, достигли этидзэнского Кофу. Там они оставались три дня. И вот Ёсицунэ решил посетить храм Хэйсэндзи, прославленный в тех краях.
Все находили это решение опрометчивым, но слово господина есть закон, и в тот же день они вступили в обитель Каннон. Бушевала буря с ливнем, госпожа кита-но ката чувствовала недомогание.
Монахи, услышав о гостях, доложили настоятелю. Тот немедля призвал собраться братию из ближних мест и стал держать совет. Было сказано:
— Из Камакуры указали не давать пристанища никаким ямабуси. Если это и вправду Судья Ёсицунэ, надлежит наброситься на них и задержать.
Братия вооружилась кто чем хотел и собралась.
Храм Хэйсэндзи подчиняется храму Энрякудзи, и монахи его силой духа не уступают собратьям на горе Хиэй. Глубокой ночью отобрали отряд из двух сотен монахов-воинов и служилых из храмовых властей, и вот отряд этот двинулся на обитель Каннон. Ямабуси расположились там в западной и восточной галереях. Бэнкэй предстал перед господином.
— Так я и полагал, — сказал он. — Здесь уж нам не вывернуться. До последней крайности буду пытаться перехитрить их, а как крайность придет, выхвачу меч, крикну: «Смерть негодяям!» — и брошусь на них. Вы же, господин, по этому крику тотчас убейте себя.
С этими словами он вышел. И начался его разговор с братией.
У Бэнкэя было одно на уме: протянуть время.
— Откуда ты взялся, ямабуси? — приступили к нему грубо монахи-воины. — Здесь не постоялый двор для бродячих монахов!
