«Экое чудище!» — подумал Ёсицунэ, быстро, как молния, уклоняясь влево. Удар пришелся по стене, кончик меча в ней увяз, и, пока Бэнкэй тщился его выдернуть, Ёсицунэ прыгнул к противнику, выбросил вперед левую ногу и с ужасной силой ударил его в грудь. Бэнкэй тут же выпустил меч из рук. Ёсицунэ подхватил выпавший меч и с лихим возгласом: «Эйя!» — плавно взлетел на стену, которая высотой была не много и не мало в целых девять сяку. А оглушенный Бэнкэй остался стоять, где стоял, и грудь у него болела от ужасного пинка, и ему и впрямь казалось, будто его обезоружил сам черт.
Ёсицунэ сказал ему сверху.
— Впредь не смей больше творить такие бесчинства. Ты ведь и есть тот самый дурень, о котором я наслышан.
Хотел я забрать твой меч, но ты еще подумаешь, будто он мне нужен, так что бери его обратно.
С этими словами он прижал меч пятой к черепичному покрытию стены, согнул в три погибели и швырнул Бэнкэю. Тот подобрал меч, выпрямил лезвие, а затем, глядя на Ёсицунэ с досадой снизу вверх, пробормотал:
— Противу ожиданий верх взяла ваша милость. Однако мнится мне, что вы изволите проживать где-то поблизости. И хоть нынче я оплошал, но уж в следующий раз промашки не дам.
Пробормотав это себе под нос, он пошел прочь.
Ёсицунэ же, глядя ему вслед, подумал: «Да, так, верно, и есть: сей молодчик не иначе как тот самый хиэйский монах. То-то на мой меч позарился!» И он крикнул Бэнкэю в спину:
— Хиэйский монах, хоть режь его, человеком не станет, только и живет для того, чтобы резать людей!
Бэнкэй не отозвался. «Я буду не я, коли не зарублю его, пусть только слезет со стены», — подумал он, остановился и стал ждать.
Ёсицуйэ плавно слетел со стены, и ноги его
Когда мы слышим, как чжоуский Му-ван, изучив трактат «Лю-тао», взлетел со стены высотой в восемь сяку на небо, мы считаем это чудом из глубокой древности; но ведь уже в наши последние времена Конца Закона Будды тоже случилось такое: изучив тот же трактат «Лю-тао», Куро Ёсицунэ, совершая прыжок со стены в девять сяку, прямо из воздуха снова вспрыгнул на стену!
Вот почему в тот раз Бэнкэй вернулся к себе ни с чем.
Наступило утро восемнадцатого числа шестого месяца. К храму Чистой Влаги — Киёмидзу на поклонение к Милосердной Каннон сходилось множество людей — и знатных, и простого народа. Явился и Бэнкэй, ибо решил, что ночной его противник непременно тоже будет у храма нынче к вечеру.
Долго топтался он у главных ворот, ждал и никак не мог дождаться. Он совсем уже собрался было уходить опять с пустыми руками, но, поскольку Ёсицунэ, как это вошло у него в обычай, гулял по ночам на склонах горы Киёмидзу, вдруг донеслись до Бэнкэя звуки той самой флейты.
«Ара, до чего же приятные и чистые звуки! — подумал Бэнкэй. — Вот и вышло по-моему!» И он встал в воротах, молясь про себя: «О богиня Каннон! Ты — святыня храма сего, воздвигнутого достославным Саканоуэ Тамурамаро, ты некогда дала клятву: «Если не выполню я, тридцать три раза переменив свой облик, все прошения людей, то навеки останусь среди подвижников обители Гион[161] и никогда не обрету высшего постижения!» И еще ты поклялась: «Дарую счастье и богатство тому, кто преодолеет поток и пристанет к брегу постигнутой истины!»[162] Но мне, Бэнкэю, не надобно ни счастья, ни богатства. Отдай мне только меч этого человека!» Так он стоял перед воротами храма и молился.
Между тем Ёсицунэ был и без того угрюмо настроен, а тут еще, взглянув вверх по склону, увидел: тот самый монах. Только, не в пример давешней ночи, облачен он в панцирь, огромный меч на боку и ждет, опершись на алебарду. «Каков негодяй, снова у меня на дороге», — подумал Ёсицунэ и, нисколько не дрогнув, направился вверх прямо к воротам.
— Не с вами ли мы встретились у храма Тэндзин вчерашней ночью? — произнес Бэнкэй.
— Случилось такое дело, — ответил Ёсицунэ.
— Так, может быть, вы все же соизволите отдать мне свой меч?
— Сколько ни проси, просто-запросто его не получишь, — сказал Ёсицунэ. — Коль очень нужно, так подойди и возьми!
— И все-то вы бахвалитесь... — проворчал Бэнкэй.
Взмахнув алебардой, он ринулся на Ёсицунэ вниз по
склону и с ревом обрушил на него град ударов. Ёсицунэ, выхватив свой меч, отбил их все. А затем огромная алебарда начала рубить воздух впустую, ибо Ёсицунэ стал просто перепрыгивать через руки Бэнкэя, сжимавшие древко. И тогда до Бэнкэя дошло наконец, насколько превосходит его противник.
— Авая! — оторопело проговорил он, отступая, и подумал про себя: «Нет, этот человек мне не под силу».
А Ёсицунэ сказал:
— Таким манером я готов забавляться с тобой хоть всю ночь напролет, но мне надлежит помолиться Милосердной Каннон об исполнении одного заветного желания.
И он скрылся. Бэнкэй сказал себе: «У меня словно что-то уплыло из рук».
