Ёсицунэ же подумал так: «Что ни говори, бьется он изрядно. Интересно, пробудет ли он здесь до утра? Я бы вышиб у него из рук и меч его, и алебарду, слегка бы его ранил и захватил живьем. Все-таки в одиночку бродить скучно, и я бы взял его к себе вассалом-кэраем».
В ту ночь Ёсицунэ предался в храме Чистой Влаги всенощному бдению. Бэнкэй об этом не знал. Занятый мыслями об упущенном мече, он некоторое время спустя тоже отправился в храм. Там, в молитвенном зале, множество людей на разные голоса произносили нараспев молитвословия, но он сразу различил голос, с благоговением читавший из начала первого свитка «Лотосовой сутры», и чтение это доносилось со стороны средней решетчатой двери, ведущей на заднюю половину храма. «Чудеса, да и только! — подумал Бэнкэй. — Этот голос, читающий сутру, весьма похож на голос давешнего человека, обозвавшего меня бранным словом. Подойду-ка я поближе, взгляну». Он прислонил алебарду у входа и, оставшись при одном только мече, стал продираться через гущу молящихся прямо по плечам, приговаривая: «Я служитель храма, посторонитесь!» За спиной углубленного в сутру Ёсицунэ он остановился и встал там, расставив ноги. Поглядывая на него в свете светильников, люди испуганно переговаривались: «Какой страшный монах, да какой громадный!»
Ёсицунэ оглянулся: над ним нависал Бэнкэй. «Непонятно, как он даже здесь умудрился выследить меня», — подумалось ему. Впрочем, это только он знал, что рядом с ним Бэнкэй, а Бэнкэй глядел на него, не узнавая. Совсем недавно был мужчина мужчиной, теперь же был некто в женских одеждах с головным платком кадзуки, прикрывающим лицо. Мусасибо Бэнкэй растерялся. «А вот попробую пихнуть его отсюда и посмотрю, что получится», — нашелся наконец он и с силой ткнул Ёсицунэ в бок ножнами меча.
— Эй, ты, юный монашек или дама, — сказал он, — мне тоже надобно вознести молитвы. Подвинься, я сяду рядом.
Ёсицунэ не отозвался. «Как я и думал, это не просто кто-нибудь, это тот самый человек», — подумал Бэнкэй и снова с силой ткнул ножнами.
Тогда Ёсицунэ не выдержал.
— Чудище несуразное! — произнес он. — Таким нищебродам, как ты, надлежит молиться под деревом или под тростниковой крышей, ибо Будда в неизреченном милосердии своем услышит тебя и оттуда! Как смеешь ты бесчинствовать здесь, где собралось столько почтенных людей? Убирайся вон!
— Жестоко говорите вы со мной, — отозвался Бэнкэй. — Видно, зря мы познакомились прошлой ночью. И все же я к вам подсяду.
С этими словами он ловко перепрыгнул через две циновки и уселся рядом с Ёсицунэ, на что тот сказал с отвращением:
— Невеже и пристало так ломиться.
А Бэнкэй между тем выхватил у него сутру, развернул ее наугад и произнес:
— Что за прекрасная сутра! Твоя она? Или чужая?
Ёсицунэ не отвечал. Тогда Бэнкэй предложил:
— Давай читать вместе. Читай ты, и буду читать я.
Надо сказать, что Бэнкэй у себя в Западной пагоде на горе Хиэй был прославленным чтецом священных текстов. Ёсицунэ тоже в бытность свою в храме Курама обрел навыки чтения. И они принялись читать попеременно, причем Бэнкэй читал на голос «Ко» — высокий, а Ёсицунэ читал на голос «Оцу» — низкий, и так они прочли половину второго свитка.
И не стало слышно шуршащего шарканья молящихся, стихли колокольцы паломников, и на какое-то время все вокруг погрузилось в бесконечно благоговейную тишину.
Потом Ёсицунэ поднялся и сказал:
— Мне надобно встретиться со знакомым, я ухожу.
— А мне опять ждать противника, которого я не смог одолеть? — возразил Бэнкэй. — И как раз сейчас, когда он у меня перед глазами? Нет уж, пойдем вместе.
Они прошли к южному выходу, и Бэнкэй остановился.
— А ведь я всерьез хочу заполучить этот ваш меч, — сказал он. — Лучше отдайте его мне.
— Не могу, меч наследственный, — отозвался Ёсицунэ.
— А когда так, извольте на бой. Сразимся, и кто победит, тому им и владеть.
— Ну что ж, давай, — сказал Ёсицунэ.
Бэнкэй не теряя времени обнажил свой меч. Ёсицунэ тоже вытащил меч, и они обменялись ударами. Люди, стоявшие вокруг, шарахнулись в стороны.
— Что такое? — заволновались они. — Такой почтенный монах! Да в такой тесноте! И связался с таким мальчишкой! Эй, вы! Мечи в ножны!
Но противники не слушали и продолжали рубиться. Ёсицунэ в конце концов сорвал с себя и отбросил женский наряд и явил пораженным зрителям панцирь поверх мужской одежды.
— Вот тоже человек необыкновенный! — воскликнули в толпе.
Дамы, монахини, дети так волновались, что кое-кто свалился с галереи, а кто-то бросился закрывать двери, чтобы противников не занесло в молельное здание, и шум стоял страшный.
Между тем противники, сражаясь, спустились па храмовую террасу[163]. Попервоначалу зрители из опасения не приближались, но затем, влекомые любопытством, они обступили противников и заходили вокруг хороводом, словно в торжественном шествии вокруг храмовой святыни. Иные спрашивали:
— Кто же одолеет — юнец или монах?
Другие отзывались:
— Наверняка юнец! Куда до него монаху, он уже выдыхается!
Бэнкэй услышал это и уныло подумал! «Вот и со стороны видно, что мне конец».
