Контрреволюция в Тифлисе все более усиливала свой нажим. 10 февраля в Александровском саду состоялся митинг протеста против закрытия большевистских газет и арестов большевиков. Раздавались гневные речи рабочих и солдат. Вдруг со стороны Барятинской улицы показался вооруженный отряд с красным знаменем. Среди участников митинга вначале возникло беспокойство. Но идущий во главе отряда меньшевик Имнадзе успокоительно помахал рукой и рассмеялся. Послышались крики: «Наши! Наши!», и люди снова повернулись к трибуне. А в это время раздался залп. В толпе началась паника. В результате предательского расстрела было убито и ранено свыше ста человек.
Сразу после расстрела начались массовые аресты большевиков. Всюду сновали офицеры, которые искали Шаумяна и его секретаря Кузнецова. На одной из улиц они остановили трамвай и из вагона вытащили высокого человека, лет сорока, с синими глазами и черной острой бородкой. Его тут же на месте расстреляли. И лишь потом выяснилось, что этот несчастный — не Шаумян.
Тифлис уже не мог быть ареной для успешной борьбы с контрреволюцией. Борьбу нужно было начать извне.
14 февраля солдатские эшелоны, собравшиеся в Тифлисе, направились в Баку. Шаумян решил ехать с ними.
Поезда медленно ползли из Тифлиса в Баку. Двенадцать эшелонов, переполненных демобилизованными солдатами, двигались, растянувшись на несколько верст и перекликаясь гудками.
После событий в Шамхоре Военно-революционный совет Кавказской армии решил прекратить отправку отдельных эшелонов. Выждав, пока в Тифлисе собрались все составы, вышедшие из Эрзерума, Карса, Александрополя, Шахтахтов и Джульфы, скопом двинули их на Баку.
И на этот раз вслед за ними в Елизаветполь (или, как его называли, Гянджу) полетела телеграмма меньшевистских лидеров о том, чтобы «возможно мирными средствами было изъято оружие, необходимое для обороны Кавказа». Но теперь эшелоны были настороже. Во главе их стояли члены военревсовета — Шеболдаев, Ганин и другие. Если выходил из строя один паровоз, остальные ждали, пока его отремонтируют. Наиболее опасные места проходили в пешем походном строю, рядом с порожними составами. Из-за этого и путешествие вместо суток растянулось на неделю.
Солдаты, ехавшие в теплушках уже месяцами, успели обжить их. Везде были поставлены жестяные печки, запасены дрова. На деревянных нарах вместо сена и соломы были постланы кавказские шерстяные тюфяки, приобретенные бог весть каким способом. Жители каждой теплушки сбились в артели, совместно доставали припасы, готовили пищу.
Однако доставать продовольствие становилось все труднее. Продукты, взятые из фронтовых складов, давно кончились. Пункты питания на станциях были разграблены ворами-интендантами и отрядами местных «национальных советов». Каледин на Дону и Караулов на Северном Кавказе завладели всеми хлебными запасами и отказывались снабжать большевистски настроенную Кавказскую армию продовольствием.
Чтобы получить у местных крестьян хлеб и продукты, в обмен шли кони, сбруя, повозки, обмундирование. Но терпели все. Надеялись: «Домой едем, как-нибудь перебьемся. Скоро весна, получим землю, посеем!..»
В одной из теплушек седьмого эшелона ехал человек в солдатской шинели, папахе и разбитых сапогах, с заросшим щетиной лицом. У него были синие глаза, светлые волосы, и попутчики вначале решили, что он русский. Посадили его в теплушку ребята из полкового комитета, сказали: «Свой, пусть едет с нами!» Ну и пусть едет, ежели свой. Теперь с эшелонами ехали многие — и штатские, и военные.
А этот, видимо, был штатский, хотя и в шинели. На стоянках к нему приходили то один, то другой из военревкомитета, о чем-то подолгу беседовали. Солдаты, конечно, смекнули: из ихних, большевиков, да, видимо, не из маленьких. С людьми он держался просто, сердечно. Первое время молчал, прислушивался к разговорам, а потом стал подсаживаться то к одной группе, то к другой, выспрашивать солдат о житье-бытье. Говорил по-русски чисто, складно, только если разволнуется, тогда чувствовалось, что он все же не русский. Но это дело десятое. Солдату, три года томившемуся в окопах на чужбине, хочется потолковать о войне, о том, где и как он дрался, о доме, о мире. А этот умеет слушать. И главное — понимает. Случается, что солдат по нехватке слов и не совсем толково выскажет наболевшее, и тогда синеглазый сам выложит все за него, да так, что заслушаешься.
Вот и сейчас. Поезд мерно стучит колесами. Кругом — безлюдное поле. В теплушке многие спят, похрапывая и посапывая во сне. Лишь у печки, освещаемые отблесками огня, сидят солдаты, тихо беседуя.
— Да, насмотрелись мы за эту войну ужасов, не дай бог врагу моему! — говорил круглолицый немолодой солдат, почесывая кудрявую бороду. — Озверели люди, прямо страх!.. Ну, что творили, например, турки с армянами... Бывало, зайдешь в селение, а там всех повырезали, даже детей малых хватали за ножки да об стенку головой!
