Вот в эти дни и проявила своё коварство вила, которую поэт Пётр Негош назвал своей музой на Ловченской гряде. По завершении объезда державной территории, митрополит посетил принадлежащий ему в Которе дом. Чтобы не насти истине вреда сочинительством, давайте раскроем дневник Дмитрия на том месте, где в чернильных строках осталась история тех дней. Вот что написано рукой секретаря:
« Владыка, по обычаю своему, сидя в комнате у раскрытого окна, читал или писал что-нибудь; а в доме напротив, через узкую улицу, жила девушка, которая из любопытства заглядывалась на владыку из-за занавески. По всем вероятиям, владыка ей нравился; да и было поистине на что заглядеться, потому что владыка был красивейший из людей. И так она часто бросала свой взгляд на него, а он – ещё в молодых годах и в полной силе – не пренебрегал этими умильными взглядами. В такие сладкие минуты, когда природа берёт верх надо всем, когда человеком овладевает чувство, а поэтическое вдохновение летит по высотам, владыка, наш поэт, написал песню любви. Эту песню он постоянно носил за поясом и, когда мы воротились в Цетинье, прочитал её однажды мне. Песня эта отличалась от всех его песен; она представляла живую силу любви; в ней были все прелести и очарования, и она должна быть названа венцом его поэзии. Я стал просить, чтобы он позволил мне переписать. А он улыбнулся и говорит: «Зачем она тебе?». – «Она заслуживает быть напечатанною», – ответил я. – «А что скажут, владыка пишет песни любви? Не дам». Я горячо настаивал на своём. Владыка шутя прекратил мои просьбы: «Нетьешь да дьяволю!» Смеясь, свернул песню и опять засунул её за пояс. Неизвестно, что он сделал с нею после, а по всем вероятиям, сжег ».
То ли ловченская вила пожалела о своём поступке, то ли Бог простил своё возлюбленное чадо – единственный образец любовной лирики поэта-чернеца спустя много лет нашёлся среди бумаг секретаря. Возможно, Дмитрий выпросил-таки греховное стихотворение, дав слово не публиковать его при жизни своего господина. А возможно, сам автор тайно подкинул заветный листок в стол Дмитрия, когда почувствовал грозное приближение смерти.
Она уже была рядом. Последние месяцы приступы кашля стали следовать один за другим. На осунувшимся лице митрополита проступил румянец. Однажды, за игрой в биллиард, на глазах секретаря, его Петар выхаркнул на платок сгусток крови. Главный лекарь двора воспользовался своим правом в определённых обстоятельствах приказывать: «Немедленно поезжайте в Италию, государь! У вас все признаки чахотки».
Правитель подчинился не сразу. Он не просто жил и работал, он служил Черногории. И всё-таки пришлось ехать в признанную страну-курорт. Однако пресловутый «лечебный климат» не помог. Правда, любознательный черногорец не столько посещал модные клиники, сколько античные развалины, музеи и картинные галереи разных итальянских городов, от Венеции и Турина до Неаполя. Каракорич-Рус, сопровождавший его, отметил в дневнике, что больной государь целый час провёл перед полотном Рафаэля «Преображение». С трудом уговорили его нанести визит папе (а вдруг, – надеялись православные, растерявшиеся от страха перед неминуемым, – произойдёт чудо). Негош вдребезги разбил надежды приближённых. Повидаться с папой он был не прочь, но не мог согласиться на унизительную для православного человека процедуру – приложиться губами к веригам апостола Петра. В присутствии папского нунция он сказал: «Черногорцы цепи не целуют, мы рождены, чтобы рвать их». И повернувшись к своим произнёс тоном, не допускающим возражений: «Домой! Пора!»
